Thanks for nothing

      У Криса было много вещей. Действительно много. Во всяком случае, для парня. Но тут лучше не верить на слово. Да и звучит это по-сексистски.       Он пришел рано утром. Как и обещал. Даже притащил с собой трофейную укулеле. Слегка потрёпанную жизнью, с лопнувшей басовой струной и сколотым лаковым покрытием. Она валялась в коробке поверх комплекта накрахмаленных рубашек. Белоснежных до рези в глазах. Не думала, что он до сих пор везде таскает её с собой.       Это единственная вещь, которую Крис стащил в клубе. У кого? Неизвестно. Просто проснулся утром на полу в собственной прихожей, с диким похмельем, следами рвоты на ботинках и инструментом в обнимку.       Сам он «потерял» в увеселительных заведениях четыре телефона, пару фальшивых «ролексов» и еще столько же бумажников. А однажды даже умудрился остаться без ботинка. Кажется, проиграл тогда спор бармену.       Поэтому укулеле расценивалась им как некий ответ системе. Невероятный личностный бунт.       Играть на ней он так и не научился.       К моему удивлению, его вещи были очень аккуратно разложены: по определенным категориям, едва не в алфавитном порядке. Они заняли десять коробок среднего размера. Примерно как от мультиварки. Меня он к ним не подпустил и перетаскивал всё один. Настроение было чуть лучше, чем вчера, хотя Крис через слово извинялся и повторял, как кукушка, что это временная мера.       Да я и без тебя знаю.       Коробки небольшими башенками остались стоять в прихожей. Он решил начать их разбирать ближе к обеду.       Утро выдалось молчаливым. Я считала ложки сахара для его кофе, пока Крис, сидя за столом, разглядывал собственные ноги и нервно барабанил указательным пальцем по скатерти.       Раз.       Два.       Три.       Крис любит сладкое. Возможно, даже больше, чем я.       — Паприка для тебя много значит.       Я повернулась к нему вполоборота. Крис щурился от солнца, но шторы не задёргивал. Будто терпел все эти потоки фотонов как наказание. Сам себя осудил, сам себя наказал. Удобно.       Я могла бы ему ответить. Но разве это необходимо?       Он медленно оглядел кухню, а мне вдруг стало интересно, куда же делись те его солнцезащитные очки.       У него очень длинные ресницы. Как у добродушной бурёнки из рекламы экологически чистого творога без глютена. Или ГМО. Смотря чего люди стали боятся больше.       — Без неё здесь стало как-то… по-другому. Шерсти, что ли, стало меньше, — Крис неловко выдавливает из себя вульгарно-фальшивы смешки.       Да. Всё изменилось.       — Да-а-а, — он запустил пятерню в волосы и растрепал себе всю укладку. Никогда не думала, что нам когда–либо будет так неловко наедине друг с другом.       Я провела для него небольшой инструктаж перед уходом.       Будто впервые оставляю ребенка надолго одного в квартире.       Крис слушал очень внимательно и даже не подкалывал меня по поводу моих странных фобий и опасений. Это вызывало легкий диссонанс. Обычно он бы просто махнул рукой, сказал что-то вроде: «Куколка, сделаем всё в лучше виде!» и нежно вытолкал меня за дверь. А я бы даже не рассердилась из-за этого.       Он подавлен сильнее, чем я думала.

***

      Кондиционер сломался.       Виктория не выдержала и первой улизнула из офиса сразу после обеда, ссылаясь на какие-то очень тайные и очень важные дела. Прозвучало что-то про банк и пополнение клиентской базы, но её никто толком не слушал. Невыносимая духота так плавила мозг, что внимание сконцентрировать было нереально.       Я занималась подшиванием документов, складывала десятки дурацких бумажек по датам и наименованиям фирмы.       Счёт.       Счет-фактура.       Товарная накладная.       Счёт.       Счёт-фактура…       Слева от меня Виктор шипел в монитор страшные ругательства и избивал клавиши «ctrl+z». Потом открывал новое письмо от заказчика, матерился чуть громче и с ещё большим рвением мучил клавиатуру, порываясь бросить мышку в монитор. Наблюдать такое было бы в разы веселее, если бы не приходилось каждые пять минут лезть за новой влажной салфеткой, чтобы стереть пот с лица.       Градус раздражения становился прямо пропорционален температуре.       — Ну-с, четверг — это ведь маленькая пятница. Может, все сегодня уйдем пораньше? — Виктор обессилено облокотился на спинку стула после прочтения очередной просьбы об исправлении логотипа.       Нет, я не подглядывала. Всё было и так очевидно, если учитывать его полные тоски реплики: «Да что там опять не так!», «Сколько можно!» и самая частая «Ненави-и-ижу!»       Он уставился пустым взглядом в потолок, адресуя своё смелое заявление всем и никому одновременно.       Не думала, что скажу это, но… Виктор прав. Точнее, он просто озвучил то, о чём подумали все. Но, чёрт возьми, это было очень вовремя.       Внезапно он опять начал ругаться, только теперь совершенно не стесняясь в выражениях. Виктор вскочил со стула и судорожно ощупал нагрудный карман, внизу которого начала расплываться безобразная абстрактная чернильная клякса.       Ох уж эти дорогие эксклюзивные ручки с гравировкой, не так ли? Никогда не знаешь, когда ей захочется пометить твою рубашку свежим пятном.       Я старалась подавить смешки, рвущиеся наружу. Всё-таки до чего бывают потешны люди, если сбить с них всю спесь.       Стоило об этом задуматься, как понимаешь, что ничем не лучше. У него ручка, у меня Паприка. Никакой разницы.       Ситуация перестала быть забавной.       А чернила на водной основе продолжали пропитывать белую ткань, рисуя замысловатую картинку. Словно след от пули. Совсем рядом с сердцем.       Завораживает.       — Салфетки! Эй! Ты оглохла что ли?       Он держит ручку в левой руке. С синих-синих пальцев срывается пара сапфировых капель и пачкает скользкий линолеум, когда Виктор в очередной раз трясёт перед моим лицом пустой рукой, требуя салфеток. Весь такой недовольный, будто это я виновата. Вырывает из моих рук неначатую пачку с запахом ромашки и эфирными маслами…       Что-то я сомневаюсь, что они сейчас сильно помогут.       Начальник канцелярии заглядывает в наш скромный уголок и спрашивает, к чему весь этот шум. Виктор не считает нужным ему отвечать и быстро убегает в туалет. Я устало разглядываю свое отражение в толстых линзах чужих очков. Чувствую, как лоб опять становится липким и блестящим.       — Может, сегодня закончим пораньше?

***

      В ванной горел свет. Было слышно, как в раковине плещется вода. Квартира казалась все более и более зловещей с каждым моим возвращением. Коробок, оставленных у входа утром, уже не было. Ощущение чужого присутствия с непривычки вызывало внутреннее напряжение. День выдался чудовищно бесполезным и пустым, хотя чувствовала я себя невероятно измотанной.       Немо обещал выйти на связь, как только придумает что-нибудь. Мне он тоже посоветовал составить хоть какой-то план. Этим я и занималась. Ну… Предпринимала попытки. Пока что единственной здравой мыслью было выяснить, кто мне позвонил в день доставки. Звонок — хотя бы физическое явление, а не аморфная догадка или глупый сон.       — Паприка не нашлась? — я и так знаю ответ. Просто задаю этот вопрос вместо глупого приветствия, пока развязываю шнурки на кроссовках. Ответа не последовало. Но в ванной точно был Крис.       — Хэй, как день?       Он стоит, судорожно подергивая плечами, и глядит на собственное отражение. Так поглощен своими мыслями, что даже не заметил меня.       Вся комната пропитана запахом его волос. Этой вульгарной смесью мятного шампуня, дорогого, очень резкого парфюма и простого человеческого тела. Со всеми его выделениями и чешуйками отмершей кожи. Есть во всём этом что-то совсем необъяснимо пугающее…       В его правой руке моя бритва, такая нелепо розовая, буквально игрушечная на фоне мужской кисти.       На раковине — уродливые шматки пены для бритья и ножницы для резки бумаги.       А еще волосы.       Они везде.       На полу.       На раковине.       На его руках.       На моей бритве.       На полотенцах.       На стиральной машине.       Где-то — целые светло-русые пряди, где-то — маленькие огрызки. Словно тут прошелся мохнатый торнадо.       Волосы и их невыносимый запах.       Крис и моя некогда начищенная до блеска ванная комната.       Он резко проводит по своей лысой голове ладонью. Словно стряхивая с себя невидимую заразу.       Отчаянно.       Брезгливо.       Крис шумно выдыхает, наконец-то поворачиваясь ко мне.       Улыбается. А глаза такие мокрые, что хоть сама плачь.       У него очень правильная форма черепа и, оказывается, немного лопоухие уши.       Крис продолжает беззвучно смеяться, а я понимаю, что даже без волос он очень милый.       — Как тебе? Красавец ведь, да?       Его лоб теперь такой огромный, совсем как у европейских девушек пятнадцатого века. Или у планетянина…       Голос у Криса немного дрожит. Говорит он нарочито громко, пытаясь чеканить слова. И опять прячет глаза.       А я смотрю на него. Да так, что уже должна была прожечь дыру. Сейчас это кажется особенно реальным.       Мне нечего ответить.       Тишина начинает отравлять все вокруг.       Проходит секунд десять, но они кажутся возмутительно долгими.       Крис уже не смеётся. И даже не улыбается. Этот гуманоид в моей ванной выше меня на голову, но он кажется маленьким. Потерянным. Непривычно бледным. Непривычно тихим. Крис подходит ко мне, продолжая шарить глазами по полу.       — Прости, что без разрешения, — планетянин впихивает мне в руку розовую бритву, словно боится лишний раз прикоснуться, — я потом все уберу.       Он перешёл на шепот.       Я замечаю маленький островок волос у него на виске. Не совсем осознанно тянусь к нему и сбриваю двумя легкими движениями. Оба раза Крис вздрагивает так сильно, что я боюсь поранить ему кожу.       — Ты тут пропустил.       Его голова легла на моё левое плечо. Крис завалился на меня всем весом, так что пришлось облокотиться на стену.       — Всё действительно сильно изменилось, — дыхание выжигает на мне невидимое клеймо в районе шеи.       Крис-планетянин говорит это так сухо и горько.       А меня начинают душить слезы.

***

Ведь, если звезды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно?       Немо высыпал мне в ладонь горстку жареного миндаля. Теперь каждый его жест казался наполненным тайным смыслом. Я покосилась на свою руку, а затем и на него, ожидая какого-то объяснения. Хотя бы по поводу миндаля.       Он отряхнул ладони от шелухи и ещё раз небрежно утер подбитый глаз. Кроссовки Немо снял, даже не развязывая шнурков. Сбросил обувь со своих тощих ног, словно дерево — увядшие листья. Сухая земля и песок рассыпались по коврику, сливаясь с ореховой чешуей и погружаясь в цветной ворс. Узор на его носках в полумраке напоминал хаотично раскиданные лягушачьи лапки. Но если приглядеться, становится понятно, что это морские и речные якоря, а сами носки — светло-голубые.       Я всё стою, словно гигантская кормушка для птиц, с этим дурацким миндалём. Жизнь катится в кромешный пиздец, а я занята тем, что рассматриваю рисунки на чужих носках. Очаровательно.       Когда, наконец, наши взгляды пересекаются, Немо выгибает бровь в ответном немом вопросе. А потом и вовсе фыркает, как кот.       — Иногда орехи — это просто орехи. Расслабься.       Ну конечно. Он решил прийти в третьем часу ночи и просто покормить меня, как белку в парке.       Это же так очевидно.       Мальчишка театрально закатывает глаза и обходит меня, направляясь на кухню.       Я высыпаю миндаль в карман пижамных шорт и быстро защелкиваю дверные замки. Уже слышно, как Немо хозяйничает, хлопая дверцами холодильника. Ножки табурета скрипят по полу.       Кажется, он злится.       Свет никто из нас так и не включил. Луна была полной и по-летнему ослепительно белой. Крупное нелепое блюдце.       Отраженный солнечный свет падал только на одну половину кухни. Немо сел в тень и блестел оттуда своими карими глазищами. Сумрак добавил нелепой булгаковской мистификации всему происходящему. И мне искренне казалось, что страннее уже некуда. Хотя само это понятие претерпело сильные изменения в моём мировоззрении за последнюю неделю.       Немо сидит за столом напротив меня, прижимая к левому глазу пластиковое ведёрко с мороженым. Со вкусом клубники и маленькими зефирками. Моя сладкая заначка.       Я сажусь напротив и достаю пачку синего «Винстона», припрятанного за горшком с фикусом.       Мы молчим.       Молчим.       Ни звука.       Вообще.       Я успеваю выкурить половину сигареты, а Немо, кажется, даже не моргает здоровым глазом.       Кстати…       — Кто это тебя так?       Он с легким кряхтением поворачивает баночку другой стороной и опять застывает горгульей на моей кухне. Я начинаю ощущать себя невероятно неловко. Как это иногда бывает, когда рассказываешь глупую шутку, и над ней никто не смеётся.       — Если не хочешь — не говори, — я стараюсь придать себе максимально равнодушный вид, хотя внутри все скрутило тугими узлами. А мальчишка внезапно «оживает». С легким стуком опускает мороженое на стол и начинает его открывать.       — И зачем ты только так циклишься на проблемах?       Немо облизывает этикетку. Несмотря на сигаретное амбре, до меня доходит легкий запах клубничного ароматизатора.       — Почему бы не спросить меня про миндаль?       Его ты мог взять в любом магазине.       — Ну, чисто теоретически, и в глаз мне дать могли в любом магазине, не находишь?       Я же сказала: «Не хочешь — не говори». Зачем ёрничать?       Я встаю и лезу в выдвижной ящик со столовыми приборами, чтобы достать ему десертную ложку. Заодно включаю чайник. Кофе хочется так сильно, что чешутся дёсны.       — А может, два этих явления связаны? А может, в мире всё связано намного теснее, чем ты думаешь? Или же мы все — сон красной бабочки.       На меня неожиданно накатывают студенческие флэшбеки с курса по философии. «… и он подползает ко мне и говорит: — Пейн, я бытия не чувствую! А я ему: — Буба, у тебя его нет…»       — Бабочки? А разве у того китайца в притче был не мотылёк?       Немо выхватывает у меня из рук ложку.       — Знаешь, один великий мудрец однажды сказал: «Сила ночи, сила дня — одинакова хуйня!» Не будь занудой.       Знаю я этих мудрецов. Почти каждый вечер просят у метро мелочь на нефильтрованное «просветление».       Немо определенно понравился этот циничный каламбур. Настолько, что даже ложка с мороженым дёргается в его руке, а сам он сдавленно хихикает, пытаясь спрятать смешок в кашле.       Опять напускает на себя серьёзность.       — А что ещё ты помнишь про этого китайца?       Если честно, то на этом мои познания заканчиваются. Философия практически целиком и полностью прошла мимо меня, цепляя разве что только разными восточными сказками. Вот и запомнила про китайца, который все никак не мог понять, является ли он человеком, которому приснилось, что он мотылёк. Или же он мотылёк, которому сейчас снится, что он очень замороченный азиат. Абсурдно звучало, поэтому врезалось в память. Я вообще стараюсь собрать информации обо всём понемногу, чтобы казаться умнее в разговорах. Хотя всё равно, о чем бы тебя ни спросили, это сделано только ради того, чтобы высказаться самому. А уж в философии в этом плане разбираться совсем не обязательно. Ляпни что-нибудь про Платона или Фрейда, и собеседник тут же «внезапно» вспомнит, что ему ближе стоицизм, и он абсолютно не согласен с идеями Канта. Чтобы это ни значило…       Иногда мне кажется, что всю эту философскую муть создали такие вот врунишки как я. Напридумывали кучу странно звучащих терминов, чтобы их было труднее раскрыть, и организовали свой личный клуб «умников». Во всяком случае, глядя на современных философов, эта теория выглядит не такой уж абсурдной. Не понимают ни других, ни самих себя, но статус интеллигенции поддерживают. Мда…       «Корпускулярно волновой дуализм коррелирует антиномию человеческого бытия через интеллигибельные сенсорные апперцепции каждого индивидуума…»       Рехнуться можно! Сплошная словесная эквилибристика и никакого толку.       Немо хмыкнул и зачерпнул ещё мороженого.       — Между прочим, звали этого китайца Чжуан-цзы. И была у него идея, что сон является воплощением мечты человека о счастливой жизни, мгновенной и яркой, словно блеск молнии.       У меня определённо неправильные мечты.       Чайник звонко щёлкнул биметаллической пластинкой. Настолько вовремя, словно подтверждая слова Немо о молниях и ставя такую своеобразную звуковую точку. Я не скуплюсь на кофе и засыпаю в чашку сразу три ложки. На улице раздались вопли чужой автосигнализации. В унисон ей начала лаять собака.       — А это вовсе и не твои мечты.       Интересное заявление.       — Мир вообще штука интересная, как ты его не разглядывай. Точнее, разглядывать-то ты его всё равно будешь так, как тебе скажут.       О, нет! Звучит как начало пропаганды о масонском ложе и рептилоидах, которые всё контролируют. А если ещё добавишь что-нибудь про плоскую Землю, то разговор лучше сразу прекратить.       — Ну, зачем так грубо. И почему бы этому не быть правдой? Знаешь, что такое визуализация?       Молоко в холодильнике кончилось, и я разбавляю черную жижу пятнадцатипроцентными сливками. Сигаретный дым вьётся струйками под самым потолком. Ни на улице, ни в квартире нет даже намёка на ветер. Дворняга замолчала почти одновременно с противоугонной системой.       Абсолютный штиль.       Виктория любит говорить про визуализацию. Так что я понимаю, о чём идет речь.       «Частичная визуализация… Полная визуализация. Исполнение желаний от вселенной и бла-бла-бла без смс и регистрации».       У Виктории есть специальная доска с инструкцией и аппликациями. Она повесила её по правую руку на стену прямо в рабочем кабинете. А сами правила написала множеством цветных фломастеров, так что не заметить этот список было трудно:

 Желание должно быть в настоящем времени,  Не содержать отрицания и слова «хочу»,  Быть предельно конкретным,  Представляйте конечную цель,  Будьте внутри, а не снаружи,  Включите все органы чувств,  Якорь — зацепка…

      Последние пункты всё ещё остаются для меня загадочным набором слов.       Ещё Виктория распечатывает фотографии того, что хочет получить, а иногда даже не очень аккуратно «фотошопит» себя рядом с объектом желания. Доска до сих пор пестрит разнообразными фото, где она на фоне непальских слонов; гор денег; экзотических цветов; множества милых котят и прочих вполне обычных человеческих хотелок.       Но что-то мне подсказывает, что последний отпуск на Барбадосе ей организовали не звезды из созвездия Стрельца и позитивные мысли, а двенадцатичасовой рабочий день.       — Да-да-да. Но что если я тебе заявлю, что весь наш мир — коллективная визуализация? Единственное наследие, которым мы делимся друг с другом на протяжении уже стольких веков?       Не убедил. Давай лучше тогда про рептилоидов поболтаем? Это хотя бы может быть забавным.       — Но попробуй вспомнить что-нибудь из глубокого детства. Когда тебе был год-два. Ты ведь ничего не помнишь. Как выглядел мир, запах воды… Ладно, не будем спорить. Но даже если взять твою начальницу… Ты говоришь, что это всё — усердная работа. А разве мы не сами даём себе такую установку? Без труда не выловишь и рыбку из Красного моря. Как тебе такая теория? Разве ты вообще не замечала, как порой ценятся страдания? Ведь чем труднее тебе далась победа, тем она слаще. Некоторые возводят всё это в такой немыслимый культ, что рождаются религии, где все твои мучения становятся чем-то необходимым. Гарантом будущего счастья. Билетом в рай.       Да и ты сама… Посмотри на себя. Ты живешь в вечном ожидании какой-то невероятной выдуманной трагедии. Просто бегущая строка на весь лоб: «Скоро случится что-то страшное». Знаешь, на кого ты похожа? На тех безумных сектантов, которые при приближении двухтысячного года поголовно выходили на площади с драными картонками и лозунгами: «Покайтесь, пока не поздно!» Киви, в чём ты так хочешь покаяться? Или же ты тоже не знаешь другого пути?       Сигарета дотлевает в моей руке. Непонятно. Выходит, это всё я сделала сама? Все эти мои запасные планы и излишняя осторожность накликали на меня гнев вселенной, или где?       — Если ты вешаешь на стену ружьё, оно обязательно выстрелит, — Немо скребет по дну ведерка с мороженым ложкой, собирая остатки, и говорит это всё так обыденно, словно объясняет ребенку, что огонь горячий, а лёд — холодный.       — Значит, я сама у себя украла кошку, да? А холод, наверное, придумали продавцы пуховиков!       — Или люди, которым очень хотелось согреться в чужих объятиях.       Ты меня совсем за дуру держишь?       Немо выкидывает пустую баночку в мусорку под раковиной. Он включает воду. Быстрые потоки жидкости отдаются гудением в трубах. Всё кажется слишком громким и неуместным в этой ночной тишине. Мальчишка умывает лицо и вытирается кухонной салфеткой с яркими ромашками.       Негигиенично.       На секунду меня накрывает волной лёгкого негодования от этого.       — Я не говорю, что это только твоя вина. Но если ты хочешь, чтобы всё кончилось, тебе надо усвоить урок окончательно. Хотя нет… в этом случае, тебе придётся понять всё.       Хочется материться во все горло. И вовсе не из-за салфетки. Но я уже поняла, что Немо заводится с пол-оборота, а пока он — единственный, кто может пролить хоть какой-то свет на ситуацию.       Выкидываю окурок прямо в раковину и делаю два больших глотка крепкого кофе. Представляю, как вместе с ним проглатываю все свои ругательства, и они оседают где-то в желудке.       А Немо продолжает свою философскую проповедь…       — Зачем люди придумали цифры? Чтобы привести физический мир в относительный порядок. Дать ему какую-то структуру, так? Это как с любимой игрушкой у детей, за которую они цепляются в критических ситуациях, как за что-то единственно-стабильное во всём этом хаотичном мире. Мы говорим — один банан. Но что такое единица? Это что-то. Вот с остальным миром точно так же. Тебе говорят — красный, и ты видишь красный. Ты его уже видела, но ты не знала что это красный? Или же ты видела свой синий, но теперь он стал всеобщим красным?       У меня болит голова. Красный… Синий… Можно мне просто лошадиную дозу снотворного и Паприку?       — Пойми, весь мир — это всего лишь единица, которую мы сами придумали для упрощения восприятия.       Даже если так. А что же тогда будет нулем?       — Вот когда ты это поймешь, тогда всё изменится.       В смысле?       — Ты проснёшься.       А если нет?       Немо глубоко вздыхает. Видно, как он пытается подобрать слова. Каждый раз, почти начиная говорить, он останавливается. Кусает тонкие мальчишеские губы и опять нервно теребит край футболки. Похож на рыбину, выброшенную на берег. Я достаю из кармана орешки и, чтобы скоротать напряженное молчание, начинаю хрустеть жареным миндалём.       Нервы натянуты канатами, а это хоть немного отвлекает.       Вкусно.       Я считаю орешки.       Один.       Два.       Три…       — Этот сон перестанет быть твоим окончательно.