Thanks for nothing

      Крис вызвался приготовить ужин. Точнее, просто начал носиться как заведенный по кухне, хлопая дверцами ящиков и холодильника. После всей этой своей перформанс-истерики, которую я в итоге подхватила и разрыдалась с ним в обнимку. Наматывали сопли на кулак минут тридцать, не меньше. Сцепились как ленивцы. И все это в абсолютной тишине. Мы стали слишком уж чувствительными и обидчивыми. Словно за два дня постарели лет на тридцать.       Крис выглядит как андроид из книг по научной фантастике, пока режет куриный грудки и замешивает к ним сливочный соус. Минимум движений, максимум продуктивности. Личный андроид-домохозяйка… Или все-таки планетянин? Не важно. Хорошо, что пригодились сливки.       Он обещал убраться в ванной, но это делаю я. Крис будто боится лишний раз посмотреть в сторону этой комнаты, да и не только. Взгляд приморозил к своим рукам и делает вид, что вся его вселенная сжалась в кусок сырого мяса. Стоит отдать должное, ножом он работает ловко, да и вообще, не ожидала от него такой прыти на чужой кухне. Сметая мохнатые кучки на бледно-голубом кафеле, я пытаюсь успокоиться. Привести себя в состояние относительной гармонии. Руки до сих пор немного дрожат, как у припадочной.       Вдох.       Выдох.       Вдох…       Думай о…       Нет, не получается. Безумный ворох мыслей давит на черепную коробку и не хочет уходить. Кажется, теперь я ненавижу мяту.       Моё отражение в зеркале напоминает Хелену Бонем Картер на минималках… и не такую красивую. Лохматая, зареванная, опухшая.       «Потухшая».       Это слово, как и десятки других, всплыло нелепой ассоциацией и резонировало в голове.       Как лирично. Просто прелесть.       Волосы слились в мохнатого зверька, как трибблы из «Звездного пути». Светлые, блестящие, мягкие… Даже немного жаль. Доморощенный профессор Х наконец подает голос и спрашивает, какие макароны я хочу. Спагетти или феттучине? Аль денте или проваренные? Я смываю остатки «шерсти» со своей бритвы и пытаюсь вспомнить, кто такой феттучине и что он забыл у меня на кухне. Если подумать, то не так уж и много у меня было продуктов, а значит, так называются те смешные макаронные гнезда.       Занятно.       Больше похоже на итальянское мужское имя. Хм, можно ли считать такие мысли проявлением макаронно-итальянского расизма? Меня дергает от нервных смешков, пока стряхиваю мусор в ведро, а Крис начинает тревожно коситься в мою сторону.       — Фетту-что-то-там, и провари как следует. Я в душ.

***

      Крис начинает расставлять тарелки и сервировать стол. Я шлепаю влажными пятками по дешевому паркету, закутанная в полотенце. Шлейф из геля для душа, шампуня и прочих столь обожаемых мною приблуд почти заглушает запах еды. Я втягиваю носом воздух и только сейчас понимаю, какая же я голодная.       — Пахнет потрясающе.       — Хотел сказать то же самое. Это лаванда? — кажется, он окончательно пришел в себя, пока меня не было. Улыбка теплая, лысина блестит, взгляд не побитый, только глаза еще немного красные. Всё равно… хорошо.       — Да, новый кондиционер купила по акции.       — Я как-нибудь одолжу?       Молча киваю и рысцой перебегаю к себе в комнату, чтобы переодеться. Внезапно я понимаю, что у меня давно уже не ночевал мужчина. Как-то так сложилось, что в своё жилище людей я пускала не очень часто. А уж остаться на ночь дозволялось лишь избранным. Стало даже интересно, попробует ли Крис подглядеть за мной? Воображение рисует, как я грациозно сбрасываю с себя полотенце и эротично наклоняюсь к нижней полке комода за бельем. Влажные волосы падают мне на лицо. Капелька воды игриво катится по коже, минуя ключицу…       Брр…       Всё-таки женщины порой такие идиотки. Это же Крис. Старый-добрый приятель со студенческих лет. Ну, тот самый… Который больше всех буянил на каждый День первокурсника, воровал дорожные знаки (пусть это и было всего раз, но ведь было!) и всегда имел очень красивые длинные пальцы, как у музыканта.       Надо будет позвонить Самураю…       Ножки стула жалобно скрипят по полу, пока мы рассаживаемся. На десерт еще остался почти целый бисквитный торт. Вечер перестает быть безнадёжным, а мой желудок начинает петь китом.       Удивительно! Нет, действительно удивительно! Какой же вкусной кажется еда, когда её готовит для тебя кто-то другой. Любой суп, салат, мясо — обычно всё теряло вкус и аромат. Будто я успевала впитать кожей все свойства продуктов. Высасывала из них душу пока готовила, а потом жевала пустую серую оболочку. Но сейчас… Мясо тает на языке, соус обволакивает глотку, макароны такие мягкие, что почти невесомо проваливаются вниз. У меня едва не трещит за ушами.       — Правда так вкусно? — я поднимаю взгляд на Криса. Он делает аккуратные клубочки на вилке при помощи ложки. Вытянул три несчастные макаронины до уровня груди и начал их медленно и медитативно наматывать.       — Сдохнуть можно. А ты чего? Не голодный? — я ем одной вилкой. И не потому что я свинота. Не люблю усложнять себе жизнь. Хотя бы не дома.       — Вообще-то, я просто эстет.       — Эстет, философ, наркоман и безработный. Если быть точным.       Крис фыркает, как кот. Но за такой ужин он может хоть в тапки мне нассать, всё равно прощу.       Коржи торта пропитались кремом и стали до омерзения мягкими. Словно его пожевали уже до тебя. Я расстроенно ковыряю эту сладкую кашу ложкой, Крис разливает по чашкам кипяток, а дверной звонок внезапно начинает издавать предсмертные хрипы. Мы удивленно переглядываемся. Не думаю, что он кого-то ждёт… не в этой квартирке. Но и я сама никого не приглашала на ночное рандеву.       — Я открою.       На пороге стоит Немо. Со своими лакричными тонкими ногами и выражением бесконечной усталости на физиономии. На нём всё та же красная синтетическая спортивная форма с зарифмованным и броским названием одного из клубов по футболу/баскетболу/или чему-то там еще популярному, где мужчины бегают в обтягивающих шортах и похожи на натуралов ровно настолько, насколько я напоминаю авокадо. Он как-то странно мнется, стоя на входном коврике, и все пытается мне что-то сказать. Это странно. Обычно весь такой уверенный, решительный, с дешёвой сигаретой между тонких мальчишеских губ.       — Ты чего?       Он поднимает голову. В глазах влажный блеск. На лице, уже ставший его визитной карточкой синяк.       — Есть хочу… А у тебя тут запах гречки с курицей на весь этаж.       — Вообще-то, у нас макароны… и они кончились, — Крис выглядывает из-за моей спины и смеривает коротышку взглядом.       — Ничего, с хлебом поем, — Немо бормочет куда-то в пол, обходит меня и ловко вылезает из уличной обуви.       Какой же он всё-таки странный.       — У нас еще торт остался. Будешь? — Я слышу, как Крис нарочито громко кашлянул пару раз, обращая на себя внимание. Он и Немо сталкиваются взглядами и почти синхронно поворачивают головы в мою сторону. Крис театрально выгибает брови. Ну, ещё бы, я ведь не говорила ему, что открыла богадельню или что-то типа того. Ясное дело, тут вопросы возникают сами собой.       Мне всегда было неловко представлять людей друг другу. Особенно, если таким образом знакомишь своих друзей. В груди сразу же появляется чёрная тень неуверенности. Начинаешь беспокоиться, что потом тебе не найдётся места, и ты так и останешься третьим лишним. Даже сейчас. Даже такого человека, как Немо, я не хочу делить. А про Криса и говорить нечего. Иногда я благодарю судьбу за то, что этот любитель волшебных опиатов и Сара так отвратительно «сошлись» характерами, что почти не переваривают друг друга на молекулярном уровне.       — Крис, Немо. Немо, Крис, — делаю лицо кирпичом и знакомлю их. Немо закатывает глаза и пожимает плечами, словно говоря, что эту информацию он или и так знал, или всё равно не собирается запоминать. Мальчишка проходит на кухню мимо лысого планетянина. Тот провожает его всё еще удивленным взглядом и поворачивает обратно ко мне, наклоняя голову вправо.       «Это всё? Больше сказать нечего?» — я практически слышу его мысли. Не удивлюсь, если даже с интонацией попала «в яблочко».       — Сосед. У него тоже как-то сбежал кот. Помогали друг другу. Он хороший мальчик.       «Звучит так, словно ты говоришь о собаке.»       Он вздыхает, как вздыхают обычно старшие братья. Даже когда вы уже выросли. Вот ты встреваешь в переделку с ребятами из быстрых займов под космические проценты или попадаешься на машине без прав. Ты набираешь номер старшего брата или сестры, не важно. Всё прокручивается, как в замедленной съемке. Интонации, мимика. Вы уже разыгрывали эту сценку. Помнишь? Что тогда было? Кажется, ты разбил чашку… или получил выговор в школе? Утащил деньги из кошелька родителей на нового тамагочи? Плевать. Старший брат слушает тебя и в самом-самом конце, прежде чем что-то ответить, вздыхает. Именно так сейчас и вздохнул Крис.       — Ладно, проехали. Чай стынет.       Немо садится за стол напротив моего лысого-бездомного, пока я накладываю ему остатки ужина. Чай действительно уже почти остыл, мы сидим в абсолютной тишине, лишь столовые приборы изредка позвякивают о посуду.       — Не думал, что ты настолько подалась в благотворительность, — Крис бросает себе еще кубик сахара и подливает кипятка.       — Ну, наркодиспансер она уже организовала, — Немо кидает на Криса насмешливый взгляд       — Что?       — Что?       Такой контратаки не ожидал никто. Крис так и остался сидеть с приоткрытым ртом и полной растерянностью на лице. Даже у меня едва глаза из орбит не вылезли. Немо же нарочито громко чавкает и тянется за еще одним ломтём хлеба как ни в чем не бывало.       — Я что-то не догоняю…       Реплику Криса прервала очередная трель дверного звонка. Впервые за долгое время его отрывистые хрипы кажутся не такими мерзкими.       «Очень вовремя, дверной звонок! Очень вовремя!»       — Ох, сладкая, мне так жаль! — Сара буквально бросается мне на шею. В руке у неё слегка помятый лист формата А4. — Она была чудесной кошкой.       Сара вся пропитана запахом синего Winston и острым чувством подавляемой тревоги. Она по-хозяйски закидывает вещи на вешалку, её сумка звенит стеклом. Вино.       — Прости, что без приглашения, но мы не виделись уже целую вечность! Так просто не могло продолжаться, — магическим образом в её руке оказывается упаковка мятного драже, и она закидывает насколько белоснежных конфет в рот.       Неужели? Интересно, кто кому надоел первым?       Алекс и Сара. Сара и Алекс. Сладкая парочка, любовь навеки, общие дети и золотистый ретривер. Что там дальше по сценарию? Смерть в один день?       Не смешите меня.       Боже, какая мерзость. Злорадствую над лучшей подругой.       — Ничего страшного. Мы как раз сели чай пить.       Сара заглядывает на кухню. Сперва она даже дышать перестает от вида моих компаньонов на этом вечер. Но потом на её лице появляется знакомый мне легкий налёт брезгливости. Уголок рта приподнимается, кожа на лбу скатывается в маленькие складки отвращения между идеально нарисованных бровей…       — Сарочка, какая встреча, — Крис пугающе скалится, едва ли не до мышечных судорог, и учтиво указывает рукой на свободные стулья, — у нас тут милейшее чаепитие. Или ты, как всегда, готова хлестать только винище?       На её лице настоящее сражение эмоций. Битва мыслей. Но я её знаю. Такой вызов без ответа она не оставит.       — Спасибо, лапуля, ради тебя сделаю исключение на этот вечер, — Сара вешает сумку на спинку стула и берет чистую чашку. — Кстати, новая прическа? Тебе идёт. Это теперь такая мода у торчков?       — О, ради Бога, Боже мой! Не начинай, а? Тебя саму не заебало на людей ярлыки лепить по поводу и без? Я не нарк, — Крис старается говорить спокойно, но последние слова уже цедит сквозь зубы.       — Наркоман последним узнает, что он наркоман, — она говорит это таким приторно-назидательным тоном, что даже мне становится противно.       Я панически пытаюсь придумать, как растащить их в разные углы. Последняя такая стычка едва не закончилась дракой в ночном клубе на новогодних праздниках. Сара тогда разбила несколько коллинзов и шотов, целясь ему в голову.       — Заканчивайте оба! — так себе попытка, нужно перевести тему. — Как обстоят дела с курсами писателей? Дописала тот роман? Как он назывался? «Улитки любви»?       — Это уже не модно. Проза нужна для слабых духом. Тех, кому не хватает таланта уйти в поэзию. Это Алекс мне подсказал, — Сара кокетливо наматывает прядь тёмных волос на палец.       Крис закатывает глаза и спешит убрать посуду в раковину.       — Ну надо же, какая у нас тут милая компания собралась, — Немо демонстративно проходится взглядом по каждому, но не задерживается на ком-либо дольше пары секунд. Всё это время он сидел так тихо, что даже я забыла о его присутствии.       Сара пихает меня ногой под столом и строит очень выразительные рожи. «Это кто ещё, чёрт возьми?» Мимика у нее просто невероятная. Сегодня вообще сплошной театр пантомимы.       — Это Немо. Соседский мальчик, — я спешу объясниться, но по глазам вижу, что Саре уже до него нет дела.       — Может, тогда прочитаешь что-нибудь своё? Атмосфера располагает, — мальчишка кладёт себе на тарелку сразу два куска торта и смотрит на Сару практически с вызовом. Скромностью он не отличается. И чувством такта тоже. Это уж точно.       — Да, мне тоже будет интересно послушать, — Крис подхватывает так удачно брошенную провокацию, — что сейчас на душе у поэтической элиты.       Сара пытается не выдавать своего замешательства и, слегка прочистив горло, зачитывает одну из заметок на телефоне…       Да-да-да.       Я не сомневалась…       Стих про любовь…       С глагольными рифмами…       Хотя… могло быть и хуже.

«…Ты сам не ведаешь, как сильно можешь ранить, Ты добр до хруста реберной дуги. Но будет лучше, если все оставить. Я всё равно уже сгорела изнутри…»

      Сара закидывает ногу за ногу и поправляет прядь, упавшую на лицо.       — Вот как-то так, — вид у неё победоносный, — ну, что скажешь?       Меня выбрали первой. Хорошо, что это уже отрепетированная сцена. Свои реплики я помню.       — Очень неплохо. Для начала, я бы сказала, просто отлично. И…       — Серо и посредственно, — Немо даже не смотрит в её сторону, продолжая есть торт, — но такое бывает, когда всё детство ешь плохой хлеб и общаешься с пустыми людьми. Это нормально, не переживай.       Видно, как за секунду её уши вспыхивают красным. Вот что-что, а критику Сара всегда переносила болезненно. Крис же смотрит на Немо с едва заметной смесью восхищения и тревоги.       — Я, наверное, лучше завтра зайду, — Сара вскакивает со стула так резко, что он почти падает, печально скрипя по паркету всеми своими ножками. Хватает сумку, а выходя из кухни шипит еле слышное «мудаки».       Могу её понять.       — Не сердись. Он же ребенок. Дети вечно говорят всякую чушь, — я подаю ей лёгкую летнюю курточку цвета фуксии и понимаю, что в следующий раз мы увидимся очень нескоро.       — Плевать… Я ведь давно уже тебе говорила, что с торчками лучше не водиться. Теперь еще и этого малолетнего отщепенца притащила. Знаешь, порой я тебя совсем не понимаю, — она театрально хлопает дверью, провожая меня презрительным взглядом.       — Я тоже…       Замки податливо щелкают на все свои обороты, а я пытаюсь не дать чувству вины сожрать меня.

***

Звезды катятся, разрываются. Небо плачет, скорбит и воет. Оно выжжено, оно плавится, Оно в летнем душащем зное. Воздух тянется сладкой патокой. Обескровленной фотографией Мир застыл, и железной хваткою Душит солнце всех восходящее. И чернила день безвозвратно стёр, Он пролил огонь, ослепив глаза. Склизким комом ночь погодя придёт, Но различий нет, мы не сможем спать. Редко тронет рябь берега озёр, По луне пошла алым цветом ржа. Пусть она несёт мрачный свой дозор. Новый день придёт, но не для меня.

***

      Опоры линий электропередач мелькают в окне слишком часто. Поезда не передвигаются с такой скоростью. Но факт остается фактом: я еду в самом обычном вагоне. Не помню, как здесь оказалась. И не помню, зачем. Словно мой мозг просто включился с очередным глубоким вздохом, а до этого прибывал в тяжёлом наркотическом трансе. Из-за непривычной тяжести в висках кажется, что я так и не вынырнула из него до конца. Гигантская стальная гусеница разрезает пространство своим телом. Немо сидит напротив меня. В вагоне так темно, хоть глаз выколи. Редкие фонари мелькают тёмными зубочистками. Ни один из них не работает и создает только дополнительную полосу тени. Луна совсем крошечная и постоянно пропадает за облаками, так что я совершенно не могу разглядеть своего попутчика, но знаю, что это соседский мальчишка. По какой-то мистической причине я буквально чувствую его присутствие каждой клеточкой тела. Как только он подает голос, я окончательно убеждаюсь, что это он:       — Привет.       Приветствие действует успокаивающе, я перестаю пытаться разглядеть его лицо и утыкаюсь взглядом в окно. Поля темнеют огромными прямоугольниками голой земли, превращая весь пейзаж в сплошную кашу из оттенков чёрного. Замечаю, что колеса стучат в очень непривычном ритме. Это не классические убаюкивающие звуки вагона. Больше похоже на сердцебиение стального кита. На доли секунды мне чудится, что я слышу его тяжелый вздох, полный бесконечной усталости и отчаяния. Ему не сбежать и не скрыться. Вся его суть лежит в тонких металлических полосках рельс. Словно поместили в крошечный аквариум для золотых рыбок и заставляют проплывать круг за кругом, баламутя воду. Стеклянный стакан на маленьком столике дребезжит в такт колёсам. В нём плещется тёмная жидкость. Может, чай, а может, кофе. Он наполовину пустой, так что не стоит волноваться, что напиток расплескается. Немо берёт стакан своей миниатюрной ручонкой и делает несколько громких глотков.       — Ну, привет.       Запах поезда обволакивает изнутри. Этот знакомый всем запах, который так трудно передать словами, ведь даже пыль в поездах совсем другая. Она — бесконечный путешественник, как и люди, которые купили билеты. Кочует с места на место, ежесекундно меняется и не оставляет даже шанса, чтобы описать её достаточно детально и точно. Состоящая из чешуек кожи бесчисленных пассажиров, мельчайших волокон накрахмаленного белья, смеси чужих духов и дешёвой еды быстрого приготовления. Один этот запах уже намекает на то, что на время пути ты можешь стать кем угодно. Примерить любую маску. Ведь ты — точно такая же пылинка. Почему нет?       Одна моя знакомая так развлекалась. Никогда бы не поверила, если бы не наблюдала за этим лично. Так было всего несколько раз, когда мы ездили посмотреть провинцию на больших праздничных выходных. Тогда такие спонтанные поездки казались мне забавными и пропитанными духом авантюризма. Пока земля проносилась под ногами, а люди утыкались в гаджеты и пили слишком крепкий чай, она устраивала самые настоящие представления для самой себя, сменяя образы один за другим, словно домашние футболки. Вот она девушка с мизофобией, скрывающаяся от мира за одноразовыми медицинскими масками и целой горой антибактериальных салфеток. На обратном пути — развратная хохотушка, которой никогда не везёт в карты, зато бортпроводнику так нравится, когда она шутливо садится к нему на колени. Лесбиянка-нимфоманка-бодипозитивщица, мать-одиночка, доктор филологических наук, королева перфоманса и зефирок со вкусом банана, художник-фитнес-тренер… В общем, даже если она ехала одна, то традицию не нарушала, а потом делилась красочными описаниями очередной поездки, пока я доставала конспекты и рылась в сумке в поисках точилки для карандаша. Даже толком не могу вспомнить её имени, в голове всплывает только номер группы — 387. Мы учились на одном факультете и, в целом, не особо обременяли друг друга общением. Воспоминания о ней наводят на мысль, что свою жизнь она действительно превратила в игру… Точнее даже не превратила, а просто подчинила себе все мыслимые и немыслимые правила, следуя только одной цели — достижения веселья и ежеминутной радости. Раньше я считала такую позицию глупой, сейчас же мне очень хочется взять свои слова обратно. Ведь она была права в том, что люди живут исключительно для получения определённой эмоции. Любимого гормона. За своим она охотилась с особым азартом на протяжении многих лет. И весьма успешно.       Может, тоже сыграть?       Зачем?       Слишком поздно.       И действительно, а который час?       Пытаюсь нащупать в кармане шорт телефон, но его нет. Со скуки я начинаю считать сломанные зубочистки-фонари. Чёрные прямоугольники полей заменяют не менее чёрные силуэты деревьев. Вот они уже подкрадываются так близко к путям, что щекочут бока нашего поезда. Скребутся в окна, словно назойливые насекомые.       На душе сплошная сумятица, а голова, кажется, становится тяжелее с каждой минутой. Немо протягивает мне свой стакан. Рука навесу слегка подрагивает в такт колесной пары. Я хочу спросить, куда мы едем, но вместо этого устало выдыхаю совершенно другой вопрос:       — Долго нам еще?       Делаю пару глотков и понимаю, что это остывший кофе. Очень сладкий и крепкий. С дешёвым привкусом палёной пластмассы. Немо тянется и опускает рулонные шторы на окне. Теперь даже звёзды мне не помогут. Тьма наступает со всех сторон. Льётся прямо в глаза тяжёлым чернильным потоком. Давление становится невыносимым, и я опускаю веки.       — Почти приехали.       Еще несколько минут мы сидим в абсолютной тишине. Привести мысли в порядок не удалось даже с десятой попытки. Я положила руки на столик и барабанила ритм указательными пальцами. В голове всплыла невесомым пузырём старая песня Take On Me. После второго куплета вагон ощутимо замедлился.       Когда мы сходим с поезда, создается ощущение, словно ныряешь в ванну горячего шоколада — воздух такой тягучий, совсем как патока из тростникового сахара. «Прошедшего только первичную обработку и содержащего витамины, микро- и макроэлементы. А также обладающего тонким ароматом мелисы», как резюмировала бы моя мама. Во всяком случае, в те времена, когда она ещё не отказалась от всего, содержащего сахар и глютен. Боже, люди так его боятся, а я до сих пор без понятия, что же это такое. Воображение рисует нечто слизеподобное, цвета печенья с шоколадной крошкой, с шестью лапами и невероятно большим и слюнявым ртом. Желеобразный монстр хлюпает и ползет навстречу членам йога-клуба, а те с визгом разбегаются. Толкают друг друга, злобно шипят, пытаются обороняться морковкой и брокколи, пока их гуру ищет музыку с нужными мантрами, чтобы открыть секретные чакры. Слизняк растекается в гигантскую бежево-кремовую лужу и мастерски уходит от всех овощных атак, поглощая людей одного за другим, вместе с их ковриками для йоги и ароматическими палочками. Но тут на фоне играет музыка «Охотников за привидениями», и появляется моя мама…       Я прыснула со смеху и прикрыла рот ладонью. Немо покосился на меня, но ничего не спросил, лишь подал руку и помог сойти на землю.       Не знаю, какая именно тут влажность, но кислород приходится буквально проглатывать порцию за порцией. Стоило ступить на платформу, как проводник сразу же сложил лестницу и закрыл двери. Металлический лязг грубо прошёлся по перепонкам. Поезд тронулся уже через минуту и начал набирать обороты, ныряя в непроглядную тьму. Немо поправил лямки своего рюкзака и протянул мне мою спортивную сумку. Она оказалась на удивление легкой. Привычным движением я закинула её на левое плечо. Вокруг не было ни души, и только старый кофейный автомат припадочно мигал приборной панелью со скудным выбором напитков. Встроенная рекламная вывеска вырывается из сумрака хищной белозубой улыбкой модели. Хотя все ведь знают, что кофе, как и многие другие продукты, содержит хромогены. Имея очень малую величину, они без особых препятствий попадают в структуру зубной эмали. Одновременно другие вещества — тонины — увеличивают воздействие пигментированных молекул. Именно совместное влияние хромогенов и тонинов оказывает интенсивный красящий эффект кофе на зубы. То же самое можно сказать про вино…       И почему я знаю это, но не знаю про глютен?       Как же глупо.       — Идём. Тут недалеко, — Немо тянет меня за руку, но почти сразу же отпускает. Задает начальный импульс.       Парочка ночных мотыльков остервенело долбится о пластиковую поверхность вывески, пока мы проходим мимо. Они садятся девушке с вывески на нос, щеки, на прорисованные по краям горки кофейных зёрен… Рекламный оскал никак не отпускает меня, а Немо заводит всё глубже в перелесок. Колючки трутся о голые ноги и цепляются за одежду, в волосах застревают паутина и сухие листья. Я всё больше злюсь на дурацкий кофейный автомат. На ту девицу с раздражающе милыми мимическими морщинками вокруг глаз. Её нельзя было назвать стандартной красавицей глянцевых обложек. Лицо обычной модели ты помнишь ровно до тех пор, пока оно не исчезнет из поля зрения. А потом она становится просто безымянным манекеном в твоей памяти. Без лица. Без личности. С точки зрения маркетинга это правильно. Лицо должно задавать симпатичный фон для товара. Что-то незамысловатое, создающее общее настроение, как красный цвет в бистро-кафе, который усиливает аппетит. Даже немного жестоко вот так просто публично отнимать чужую индивидуальность. Словно они не люди, а лишь обои под новый диван.       Но эта девушка всё маячила перед глазами со своим круглым лицом и пухлым подбородком. Её волосы были так пропитаны лаком с блестками, что создавали ощущение сальной шевелюры, а пальцы, которыми она сжимала чашку, казались слишком пухлыми. Такое ощущение, что на рекламу она попала только из-за того, что владелец бренда — её близкий родственник.       Странно, но чем больше деталей всплывало в голове, тем больше девушка мне кого-то напоминала. Воспоминание гусеницей ползало по извинам мозга, щекоча его многочисленными лапками.       Очередная ветка соскользнула из рук и почти невесомо шлепнула меня по лицу листвой. Маленькая спина Немо безмолвно маячила впереди.       — Слушай, а та девушка тебе никого не напомнила? — я неловко спотыкаюсь о торчащие корни и практически всем телом наваливаюсь на мальчишку. Немо успел развернуться и поймать меня за плечи. Его лицо такое напряжённое, словно он решает в уме тройные интегралы. И это вовсе не из-за моего веса.       — Какая девушка? С нами приехал кто-то ещё? Она уже была на платформе или сошла вместе с нами? — Немо не отпускает мои плечи. Удивительно, но сил в его ручонках достаточно, чтобы трясти меня словно тряпичную куклу. Я никогда не видела его таким нервным.       — Эй, остынь! Кофейный автомат! Она была на кофейном автомате, успокойся ты уже! — я сбрасываю его руки и делаю шаг назад, сухие ветки трещат костями под подошвой старых кроссовок. — Ты чего?       Он облегчённо вздыхает и разворачивается обратно даже не удостоив меня ответом.       Вот засранец.       — Да что с тобой такое?       Немо бубнит себе под нос невнятное извинение и продолжает идти по почти заросшей тропинке. Осока режет кожу, а футболка липнет к влажной от пота спине. Мне совсем не хочется сердиться на него. На это и сил толком нет. Точнее, они есть, но воздух такой горячий и плотный, что от одних мыслей можно вспотеть.       Когда мы добираемся до дикого пляжа, моя футболка уже насквозь мокрая и солёная. Словно я только сейчас вылезла из воды. Ноги тонут в мелком песке, лёгкий бриз отдаётся солью во рту. Волн практически нет, вода лишь лениво облизывает берег. Ни буйков, ни шезлонгов, никаких пустых бутылок и шумных детей. Море раскинулось вороным крылом насколько хватало глаз в этой темноте.       Загребая ногами смесь кварца и измельченных временем ракушек, Немо идет к воде, я стараюсь не отставать и на ходу стаскиваю кроссовки с носками. Тёплые песчинки проникают между пальцев, и, кажется, больше ничего от этой жизни и не надо. Сумка слегка натёрла плечо, я бросаю её рядом с коротышкой, пока тот снимает свою обувь и садиться на песок, протягивая ноги к воде так, чтобы она лишь изредка доходила до щиколотки. Он приглашает жестом сесть рядом.       Облака рваными перьями скрывают звезды, несколько спящих чаек дрейфуют на волнах рядом с берегом, недостаточно близко, чтобы обрести отчетливые очертания, поэтому они выглядят одинокими белесыми пятнами. Будто кто-то отряхнул кисточку над морем. Мы сидим совсем рядом, почти соприкасаясь плечами, и завороженно слушаем шелест воды. Жидкость листает страницы книги жизни. Все из неё пришло и в неё же уйдёт. Верно? Немо расстегивает рюкзак и достает из него камень. Морская галька. Белая, гладкая, настоящее совершенство среди камней. И у него — полный рюкзак. Я не успеваю толком удивиться, как он протягивает мне красивый плоский камушек.       — Но зачем? — я взвешиваю его на ладони. Он легкий и приятно холодит кожу.       — Чтобы кидать в воду, — Немо высыпает целую горсть гальки себе на колени и бросает первый снаряд.       — И ты тащил с собой целый рюкзак камней?       — А что поделать? На твоем пляже их нет.       Мой пляж?       — Твой пляж. Твой поезд. Твой дешёвый кофе.       Так и знала, что это нереально.       — Почему считается, что реально только то, что видит большинство. Нечестно. Я встаю, стряхивая с влажных бедер прилипший песок, и пытаюсь пустить блинчики по воде. Крис как-то раз показывал мне, как это делается. Важно правильно согнуть запястье, чтобы накопить немного потенциальной энергии, и выбросить камень вперед, закрутив против часовой стрелки.       Галька врезается в поверхность под слишком большим углом и сразу же исчезает, оставляя череду кругов на воде, как напоминание. Не могу пустить блинчик даже во сне. Обидно. Я поворачиваюсь к Немо и протягиваю ему пустую руку. Не отрываясь от своего медитативного занятия, он лишь кивает на мою сумку.       — Серьезно?       Он кивает ещё раз.       Камни в спортивной сумке чуть мельче, но от этого было только приятнее запустить в них руку. Я выкладываю практически всю гальку, запихивая её в карманы домашних шорт, и захожу в воду. Только когда море начитает щекотать колени, останавливаюсь. Вода приятно холодит кожу, но она такая соленая, что тут же начинает разъедать ранки. Я продолжаю пытаться пустить хотя бы пару блинчиков. Толстая чайка недовольно кричит и срывается с места, меня пару раз накрывает волной по пояс и камни начинают тянуть вниз одежду. Я ощущаю себя невероятно глупой и одновременно счастливой и начинаю кидать гальку целыми горстями, слушая, как она с забавным звуком разрывают поверхность. Густой сумрак перестал казаться враждебным и мягко обнимал со всех сторон.       — Вода потрясающая!       Я поворачиваюсь к мальчишке в порыве волнительного трепета. Как давно я была на море в последний раз? Кажется, в конце пятого класса. Или шестого? Когда мне подарили путевку в санаторий за отличное окончание учебного года. Ощущение, будто с того момента прошла целая жизнь. Немо роется в рюкзаке, продолжая сидеть на песке. Вид у него определённо не такой счастливо-мечтательный как у меня, но когда он поднимает на меня взгляд, то я впервые замечаю щербинку между передними резцами.       — Давай! Здорово же, — моя рука оставляет мокрый след на его коже, заставляя мурашки появиться вслед за солеными каплями. Я тяну его за руку в сторону воды. Он поднимается на ноги, а лицо заливает вульгарный алый. Песок под ногами напоминает розовую сахарную вату. Все вокруг озарилось цветом тревожной лампочки пожарной тревоги. Я удивленно оглядываюсь на источник света и обнаруживаю тошнотворно-ржавую луну, разогнавшую облака в разные стороны.       Словно кто-то перерезал ей горло.       Море продолжает плескаться сладким клюквенным морсом. Немо сам начинает толкать меня к воде.       — Давай, пора намокнуть ещё разок, — мы зашли уже по пояс, но я все не могу оторвать взгляда от луны. Она висит красным прожектором, совершенно не вписываясь в умиротворяющую атмосферу всего этого места.       — Луна… Её убили? Она умерла? — я несу откровенный бред практически против своей воли, пока морская соль не начинает заливать мне рот.       — Ложись на спину и слушай, — мальчишка перебирает перед собой руками словно псина, чтобы удержаться на плаву.       Я набираю в лёгкие побольше воздуха и распластываюсь на поверхности. Жмурю глаза, затыкаю пальцами уши.       Море откликается красноречивым безмолвием. Но лишь в первые минуты. Мне хватило двадцати вдохов, чтобы различить за биением собственного сердца тихие посторонние шорохи. Будто кто-то погружает руку в мешок с фасолью раз за разом.       Со мной говорят камни.       Та самая галька, которой мы так старательно закидывали воду. Подводные волны гонят их, сбивают в кучу, заставляют менять направление, и они трутся друг об друга, издавая звуки шуршащей листвы. Я продолжаю вслушиваться в смесь шипящих согласных, пока они не начинают складываться в слова.       Когда я открыла глаза, легкий шелест всё не шёл из головы. Десятки змей обвивали меня терновым венком. Немо сидел на краю кровати и пускал колечки дыма, в перерывах грызя ногти на левой руке.       — И что это было?       Он даже не оглянулся на меня. Лишь сделал очередной сигаретный трюк и затушил окурок в маленькой стеклянной пепельнице.       — Как сны мне помогут? — я встала рядом с ним, привлекая его внимание. Наконец, он поднял глаза.       — Сны? — Немо переспросил меня насмешливо, надменно, с легкой горчинкой ехидного превосходства, и демонстративно покосился в сторону моей подушки.       Она была насквозь мокрой.