lights

Лондон, 2010 г. Несмотря на то, что позади и Рождество, и Новый год, в городе еще чувствуется дух зимних праздников. На главных площадях стоят елки, пойманные в сети гирлянд, темные остовы деревьев подсвечены разноцветными огнями. Группы туристов и горожан всюду снуют с бумажными пакетами, привлеченные традиционными январскими распродажами. В воздухе носятся запахи горячих каштанов, хот-догов, кофе, продающихся с лотков. Путь от Бартса до моста Миллениум, в обычное время занимающий минут пятнадцать спокойного хода, у них растягивается на добрые сорок минут. Молли и Джим идут медленно, чем наверняка вызывают раздражение у окружающих, часто останавливаются, перебивая друг друга вопросом: «Помнишь?». И все-таки Молли старается подбирать воспоминания так, чтобы они не касались Скандала. Когда пара выходит на пешеходную зону над Темзой, в руках обоих по бумажному стаканчику с глинтвейном. Первый пыл встречи после долгой разлуки постепенно проходит, паузы в беседе становятся дольше. — Чем ты занимаешься сейчас? — спрашивает Молли, решая перевести предмет разговора в настоящее время. — Я бизнес-консультант, — Джим делает глоток горячего пряного напитка. — Подбираю небанальные решения для различных задач. Никакой рутины, постоянные вызовы интеллекту, приятная оплата моих услуг, — он заканчивает с легкой усмешкой. — Не вспоминаешь о театре? — слегка поддевает его Хупер. Она помнит лето, в которое ее собеседник работал на Брайтонском пирсе и развлекал детишек выразительным чтением сказок и кукольными спектаклями. — Я помню ту ночь, когда ты впервые попробовала кальвадос, а потом танцевала и пела песни из «Бриолина», — отвечает на это Джим и смеется. Молли стремительно краснеет. Это был первый случай в ее жизни, когда она попробовала крепкий алкоголь. После того, как она вдоволь натанцевалась, воображая себя Оливией Ньютон-Джон, ей было очень, очень плохо. — Ты была очаровательна, — Мориарти по-прежнему усмехается. — Очаровательна. — О, прошу тебя, перестань вгонять меня в краску! Лучше расскажи о своей профессии. — Не думаю, что тебе будет это интересно, — пожимает плечами Джим. — Давай лучше поищем место, в котором можно спокойно поужинать. Или караоке-бар. Вдруг тебе захочется исполнить мне: «You're the one that I want Oo-oo-oo, honey…». Брайтон, 1993 г. На самом деле, общего у них мало. Горячая любовь к чтению — да. Хотя зачастую, когда они начинали яростно спорить о какой-нибудь книге по дороге домой, это скорее виделось разъединяющим, чем связующим фактором. Музыка? Вкусы Мориарти были поистине старомодными. Больше всего он любил Баха и Боба Дилана. Первого — за мелодии, второго — за поэзию. На полке с пластинками и кассетами Молли была полная мешанина — от американских мюзиклов до родного британского пост панка. Одно время она подводила глаза как Сьюзи Сью и караулила Роберта Смита в парке напротив его дома(1). (Пропасть между их музыкальными пристрастиями разрослась до гигантских размеров в один апрельский день девяносто четвертого, когда Молли пришла в школу зареванная, а Джим в ответ на больно задевшую ее трагичную новость о самоубийстве Кобейна лишь спросил: — Это, что, тот неопрятный молодой человек, перепевший песню Боуи? Хупер не разговаривала с ним два дня). Молли ничего не знала о его прошлом. Она и не спрашивала, понимая, что это вероятно больная тема, раз ему пришлось переехать в Брайтон и жить у тети, но ведь достаточно было бы пары незначительных рассказов, чтобы развеять излишнюю загадочность, окружавшую его. Вечерами Джим пропадал с компанией, незнакомой Молли. В школе тусовался со всеми и ни с кем, не создавая впечатления ни одиночки, ни свойского парня. И лишь в театральной студии полностью завладевал вниманием всех окружающих и… флиртовал, флиртовал, флиртовал, черт бы его побрал! Со всеми — от партнерши по основным сценам «Дублинцев» до уборщицы, приходившей к окончанию репетиции. Со всеми, кроме Молли. Это обижало. Заставляло искать воображаемые недостатки в отражении и сутками слушать альбом «Pablo honey» новой группы из Оксфорда. — Зачем мы сюда пришли? — пытаясь уберечься от морского ветра, Молли прячется за лодкой, выставленной на берегу около рыбацкого музея. В ноябре погода не слишком располагает к прогулкам вдоль берега. — Наблюдать, созерцать, отдыхать от идиотов, — Джим глядит на чаек, парящих над темными волнами. — Я хочу домой, — Молли сует руки в карманы куртки. Перчатки она забыла. Ее спутник отвлекается от птиц, подходит и ловит ее в ловушку, поставив ладони на корпус лодки на уровне ее плеч, так что Молли оказывается зажата между ним и полированным боком суденышка. — Это немного грустно, Молли Хупер. Ты ревнуешь ко всем этим девчонкам, не понимая, что все, что они получают от меня — это фальшивые комплименты и показушное внимание. И совершенно не чувствуешь той искренней заинтересованности, которую я испытываю к тебе. Становится жарко от одних его слов, а когда Джим наклоняется и целует ее, то Молли и вовсе обжигает волной, которая проходит через все тело и сворачивается огненным вихрем внизу живота. Больше нет ни ветра, ни холода, ни криков чаек. Только он, только его прикосновения, только лихорадочное тепло, охватившее обоих.