Зверь

Тугмо принёс ему воды и плошку с кашей. Калеб обижено сдвинул брови и поднял связанные руки. — И как мне есть? Старейшина вздохнул и стал расплетать узелки. — Главное, не сбегай больше! Знаешь, как все устали за тобой носиться? Ты как сайгак: раз – и скрылся! Но от решения богов не сбежишь. — Понял уже, — Калеб потёр запястье и придвинул к себе тарелку. — Ильмар тебе ягод положил. — Тоже мне забота, — отмахнулся омега, а Тугмо спорить не стал. Может, понимал, что на душе у парня, а может, напротив – осуждал за то, что со своей судьбой Калеб мириться не захотел. Вскоре Ильмар явился сам, принёс свои травки и стал раскладывать рядом с обиженным омегой, шептать что-то и пеплом посыпать. Хотелось о чём-то спросить и узнать подробности, но от тихого голоса жреца тело расслабилось и Калеба потянуло в сон. Монотонное бормотание, запахи фенхеля и пажитника кружили голову. Калеб чувствовал, как внутри разливается тепло, словно кровь стала бежать быстрее по венам, а в паху стало мокро и неудобно. — Пришло твоё время, — произнёс Ильмар. — Был сыном – стал омегой-родителем. Тело твоё готово принять альфу и пусть первый не оставит на тебе следа, но заберёт с собой проклятье, — произнёс он, вливая какую-то настойку обессиленному Калебу в рот. Он беспомощно всхлипнул и проглотил. Жар усиливался, тело, словно ватное, не слушалось. Хотелось лечь на траву, растянуться в вечерней росе и уснуть. Дрёма и жар мешались в незнакомых желаниях, но понять их Калеб пока не мог. Его подняли, раздели и завернули в старую шкуру. Сопротивляться и спорить не было сил, он словно со стороны смотрел, как его на руках понесли к лесу несколько бет. Небольшое шествие с Ильмаром во главе направилось в сторону топи. Следом, до окраины деревушки, за ним бежали дети и кричали что-то обидное, только Калеб их слов уже не понимал и они его не трогали. Через лес шли долго. У Калеба от ломоты во всём теле начались судороги, он тихо постанывал и пытался вырваться из державших его рук, выпутаться из колючей шкуры и немного остудиться. Наконец они остановились и сгрузили омегу на землю. Калеб даже толком осмотреться не смог – опускалась ночь, и тёмные верхушки деревьев закрыли собой небо. Перед глазами всё плыло, он только слышал короткие команды Ильмара и мелькающие в стороне факелы. Шкуру у него забрали, и прохладный воздух чуть остудил перегретую кожу. У его рук и ног вбили колышки и привязали так крепко, что Калеб шевельнуться не мог. Ильмар пояснил, что это для его же безопасности: если попробует бежать, зверь догонит и покалечит. Последним приготовлением жрец сделал небольшие надрезы на запястьях Калеба и посыпал его высушенными цветами болотной мяты. От яркого запаха Калеб чихнул, а откуда-то из леса донёсся громкий волчий вой, так что все присутствующие втянули головы в шеи и засобирались к деревне. — Всё будет хорошо, — произнёс на прощание жрец, — и прости… Калеб, оставшись один, попытался выкрутить руки из пеньки, но только разодрал царапины, что оставил Ильмар. От запаха мяты постоянно хотелось чихать, а от внутреннего жара тело стало отвратительно чувствительным и он ощущал прикосновение каждой травинки и веточек. Вскоре глаза привыкли к темноте, и он смог разглядеть окружающую его топь. Он лежал на небольшом возвышении, покрытом мягкой травой и лапником, рядом же, насколько хватало глаз, земля была заболочена и устлана чёрным как смоль мхом. И когда один из кусочков этого мха шевельнулся и, поблёскивая жёлтыми огоньками, направился к нему, Калеб от страха взвизгнул. Тень приближалась бесшумно, выдавая себя только светом глаз. Калеб замер, боясь вдохнуть, но тварь его определённо заметила и шла именно к нему. Добравшись до его сухого островка, существо встало ровно над ним, склонилось и рвано вдохнуло воздух у его шеи. Омега дёрнулся, интуитивно отодвинулся от острых жёлтых зубов, и существо насмешливо рыкнуло. Оно напоминало огромного, чёрного, как сама ночь, волка, с непропорционально длинным телом и тонкими лапами. Обнюхав его порезанные запястья, волк опустил нос в промежность и лизнул. Омега дёрнулся от слишком шершавого и раздражающего языка, а зверь поднял на него взгляд и человеческим голосом произнёс: — Наконец-то! От дальнейшего Калеб попытался отрешиться, закрыть глаза и сделать вид, что он просто уснул и ему снится отвратительный сон. Чудовище изменило форму, стало крупнее, вытянулось, распрямилось. Его облик стал более человеческим, но при этом сохранил и все звериные черты: всё та же волчья морда, тёмная густая шерсть и огромные клыки, но на его лапах появились пальцы и спина разогнулась, словно зверь стал помесью с человеком. В своей изменённой форме зверь сел между ног омеги и приподнял ему бёдра, заставляя Калеба выгнуться. Прикосновения чудовища пугали до дрожи, Калеб знал, что будет дальше, и старался не реветь как ребёнок, но слёзы катились из глаз, и он стиснул зубы, чтобы они не стучали. Жар внутри него усиливался, что-то влажное и липкое стекало по бёдрам, а Зверь скалился, поблёскивая глазами, глубоко и хрипло вдыхая омежий аромат. Калеб сам не заметил как его охватило возбуждение, хотелось потрогать себя, приласкать ноющие чресла, но всё, что он смог – подёргать бёдрами в огромных лапах. Заметив его нетерпение, зверь одним резким движением вошёл, не подготавливая и не предупреждая, по-звериному дико ворвался с силой, и Калеб от боли и неожиданности закричал. Тварь двигалась грубо и быстро, сосредотачиваясь на совокуплении и нисколько не заботясь о состоянии омеги. Хотелось отбиваться, вырваться и бежать. От стыда и отвращения к происходящему у Калеба лились слёзы, но расслабленное травами тело подавалось навстречу резким толчкам, несмотря на жгучую боль. Когда дело дошло до узла, Калеб неожиданно для себя кончил и потерял сознание от нестерпимых разрывающих ощущений. Той ночью зверь брал его много раз, удовлетворённо порыкивая, и ушёл, когда стало подниматься солнце. Калеб, распростёртый на земле, с трудом дышал. Тело ныло от боли и непроходящего желания, хотелось пить и есть. Промёрзшая за ночь земля пробирала холодом до костей, и Калеб, стуча зубами, скулил и звал Ильмара. Звал хоть кого-нибудь, кто освободит его и спасёт. Но никто не пришёл. Зато к вечеру появился Зверь. В сумерках его облик казался ещё более пугающим и отвратительным. Чёрное гибкое тело легко скользило между деревьев, ступало по болоту мягко, почти не касаясь воды, а когда зверь обернулся человекоподобным чудовищем, Калеб стал кричать, снова просить о помощи осипшим за день голосом, а потом, поняв, насколько это бесполезно, просто зарыдал. — Пей, — произнёс зверь. Голос его скрипел, словно ему было сложно выдавливать из себя слова. Он протянул омеге плошку с жидкостью и помог Калебу напиться. На губах и щеках остались капли воды, и влажный шершавый язык слизнул их. Калеб дёрнулся в сторону, но вылизывания на том не прекратились. Грудь, руки и напрягшийся живот – всюду прошёлся язык зверя, от его слюны стало ещё холодней, и Калеб застучал зубами. А когда чудовище стало вылизывать ему промежность, расплакался. Было противно, и Калеб был уверен, что не переживёт ещё одну такую ночь. Но зверь в этот раз был крайне осторожен, не спешил, позволяя привыкнуть и расслабиться, вылизывал после каждой вязки, и от его слюны боль проходила, оставляя только ощущение растянутости. Подготавливал к новому соитию и неуклюже ласкал Калеба, отчего тот поскуливал в тон чудовищу и кончал всё чаще и ярче. От стыда и своей развращённости Калеб хотел провалиться под землю, утонуть в этом же болоте и теперь уже не желал, чтобы его спасали. От сво­ей по­хоти бы­ло мер­зко, от мысли, что­ кто-ни­будь ког­да-ли­бо уз­нает о том, как мно­го нас­лажде­ния он по­лучил в лапах зве­ря, становилось жутко. Когда небо стало светлеть, чудовище слизало с него остатки семени и влагу тела, его острая длинная морда казалась довольной, а первые лучики солнца блестели искрами на чёрной шкуре. Калеб невольно залюбовался им, чувствуя, как уходят страхи от его присутствия. — Ты вкусный. Но слишком молодой, — произнёс зверь. — Через полгода я смогу войти в храм и стать мужем, — словно оправдываясь, произнёс Калеб, волк же презрительно фыркнул и разрезал острыми когтями верёвки, удерживающие его руки. — Иди! — велел он и скрылся в темноте леса. Как Калеб добрался до селения, он толком и не понял. Тело трясло от усталости и слабости. От голода подгибались ноги и кружилась голова. А холод пробирал до костей, и хотелось просто прилечь и уснуть, но Калеб подгонял себя, представляя, как окажется дома и забудет обо всём случившемся как о страшном сне. К полудню он был у деревни. Короткими перебежками, стараясь не попасться никому на глаза, он добрался до своего дома. Как только полог за ним закрылся, он со стоном опустился на земляной пол и обхватил ободранные голые коленки руками. Думать не хотелось, прошедшие две ночи смешались в гадкую мешанину страха и наслаждения, от самого себя было стыдно и мерзко. Перед глазами всплывали странные, пугающие картины близости и того, как Калеб стонал от удовольствия. От смущения он тихо взвыл и уткнулся носом в поджатые ноги. — Вернулся? — Олав вышел к нему и сердито сжал кулаки. — А я уж думал, зверь тебя сожрал! — Не ругайся, брат, — попросил он, не поднимая головы. — Брат? Я видел, как ты на Лугнасаде лобзался с Германом, — взвился Олав. — Ты знал, что мы хотим уехать, и всё равно полез к нему, разлучник! — Это он ко мне полез! — выкрикнул Калеб, поднимая голову и вздрагивая от увиденного: Олав, бледный как смерть, с покрасневшими глазами, с ненавистью сжимал кулаки. — Успокойся, брат, не стоит Герман твоих слёз. — Замолчи! — взвизгнул омега и, схватив метлу, стал лупить Калеба. — Убирайся из дома! Ненавижу тебя! У нас с Германом была любовь, и во мне живёт его ребёнок, но ты всё испортил, теперь Герман ко мне не подходит! — Не моя вина, что он ходок! — пытаясь закрыться от ударов, оправдывался Калеб. — Он всегда таким был! — Не наговаривай, зверелюб! Тошно от тебя, за версту скотиной несёт. Моего Германа охмурил и со зверем сношался! Проваливай! Калеб и не понял толком, как Олав его вышвырнул за порог. Он кубарем скатился к утоптаной дорожке и шлёпнулся голышом в грязь. — Это не твой дом, Олав! — отчаянно крикнул Калеб. — Его наш дед ставил и отец латал, не тебе его забирать! Со спины послышались смешки и Калеб испуганно обернулся – ря­дом с их до­мом с ве­дёр­ка­ми во­ды с озе­ра шли оме­ги, окружённые де­тиш­ками-без­дель­ни­ками. Все они стали свидетелями их ссоры и слышали ругательства брата, а теперь на него пальцами указывали и смеялись. Прикрыв срам руками, Калеб бросился в сторону домика жреца. Нагишом просверкал через всю деревню, слыша колкие замечания и смешки, и с отчаянием забарабанил по стенам жилища Ильмара. Жреца дома не оказалось, и как побитая псина Калеб проскользнул под полог и лег у входа.