Зверь

— Рано Зверь тебя отпустил, — Ильмар завернул его в старую тряпицу и готовил что-то горячее на печи, от чего у Калеба аж слюни потекли. — Сказал, что я мал. Жрец рассказал, что некоторых омег Зверь по седмице держал, а его прогнал через две ночи, от этого в душе какая-то обида поднялась, словно он хуже и не по нраву пришёлся. Жар течки постепенно уходил, но воспоминания о тёмных пугающих ночах заставляли Калеба краснеть. — Мал, — согласился Ильмар, — да где сейчас невинного и постарше найти? Испортились сейчас молодые. — И со вздохом добавил: — Брат твой успокоится, отойдёт. — Не успокоится! — передёрнул плечами Калеб. — Ты Олава не знаешь, он на меня всегда ругался, считал, что толку от меня никакого и травы мои только дом зря засоряют. Германа же он любил, сильно любил. Не представляю, как теперь он будет... — Он тебя прогнал, а ты его жалеешь, наивная душа, — улыбнулся Ильмар и протянул ему чарку с медовой похлёбкой. — Пей, силы вернёт и грязь из души вычистит. Калеб не заметил, как уснул. Задремал прямо у порога, и Ильмар его к ночи растолкал – из дома выйти нужно было – переложил на свою постель и набросил старую рубашку на плечи. Проснулся Калеб засветло и неожиданно бодрым и полным сил. Старик прикорнул рядом, и будить его Калеб не стал, немного прибрался в куту, почистил закоптившуюся печь и, подхватив ведёрки, пошёл за водой. Рубаха Ильмара ему почти до колен доставала, но время было раннее и Калеб надеялся, что на альф не набредёт. Но у озера встретил омег, что так же, как и он за водой пришли и стиркой занимались. Среди них сидел Олав, брат всего за сутки ещё сильнее осунулся, совсем посерел, так что у Калеба аж сердце сжалось. Дурак Олав, но родной дурак. — Эй, — окликнул он юношей. — Смотрите, зверелюб, — бросил кто-то и остальные подхватили со смехом. Калеб остановился, обиженно смотря на бывших товарищей. Может, и не дружили сильно, но вместе работали и в лес ходили. — Я с братом поговорить пришёл. — Олав, будешь с таким грязным говорить? — кто-то потряс омегу за плечо, и тот устало поднял на Калеба красные глаза. — Нет, — буркнул Олав и снова уткнулся в свою корзину со стиркой. — Слышал? Топай отсюда, пока воду нам не испачкал! За словами снова последовал смех, и кто-то бросил в него комок ила. Грязь в мгновение пропитала рубашку, и Калеб, всё ещё не понимая, чем такое заслужил, уставился на тёмное растекающееся пятно. Омеги продолжили его гнать и, подхватив свои вёдра, Калеб пошёл от них подальше, добрался вдоль озера до другого спуска и стал набирать воду. Потом стащил с себя рубашку и быстро простирнул её, стараясь избавиться от въевшегося ила. За спиной снова раздались смешки, но Калеб успел заметить лишь мелькнувшие детские пяточки – для ребятишек он стал настоящим развлечением. Расстроенно вздохнув, Калеб направился домой к Ильмару. К Олаву тоже нужно было заглянуть, брат совсем загибался от своей любви, но как эту болезнь лечить омега не знал. Если только поколотить Германа и вбить в его пустую голову мысли о семье и верности, тогда альфа сможет брата поддержать. Ильмар всё ещё спал, и Калеб вскипятил воду и обмылся на заднем дворе. Запах шерсти и еловых веток вызывал дрожь, не нравилось себе признаваться, что тянет вернуться в лес. Пусть и было страшно, но никто там не смеялся и грязью не кидался. Когда жрец проснулся, Калеб вскипятил им чаю с жасмином и сварил немного крупы. Вместе поели и прошлись вдоль кромки леса, собирая полезные травки и редкие ягоды. Говорить не говорили, но по вздохам Ильмара Калеб понял, что тот чем-то недоволен. — Я тебя стесняю? — Изба моя мала, и не привык я к постояльцам, — признался жрец. — Мне и пойти больше некуда. — Не гоню, — снова вздохнул Ильмар. — Переждём немного, а там ты, молодой и красивый, мужа себе найдёшь, в его дом уйдёшь. — Кому я теперь понравлюсь, зверем осквернённый? — О звере все вскоре забудут. А если на следующий год другой омега к нему пойдёт, то люди начнут к жертвам привыкать. Это сейчас, пока все запамятовали, как округа цвела и зверьё в силки шло, ворчат на тебя и кажут. Но проклятье не по твоей вине нашу землю захватило, но по твоему благодеянию снова отступит. — Надеюсь, ты правду говоришь, — Калеб не стал рассказывать, как о нём деревенские отзываются и как дети смеются. Ильмар в своих мыслях живёт – с духами и богами общается, мирское ему не понять. Дома жрец снова у печи встал и занялся зельями, Калебу не сиделось, он и полы помыл, и дров наколол, всё равно чувствовал себя не на месте. Дома и лыко лежало, чтоб рогожу плести, и мочало сохло, а в чужом доме куда не приложись – всюду мешается. — Сейчас тебя отчистить надо, — жрец поставил на стол дымящийся котелок. — Я уже помылся. — Изнутри отчистить, — пояснил жрец, — от семени зверя и его запаха, чтобы он за тобой больше не шёл. Запустив руку в кипяток, Ильмар выловил оттуда небольшую ветвь, но палка в его руках изогнулась и зашипела дикой змеёй. — Садись на лежанку и ножки раздвинь. Избавимся от гнилого плода. — Не чувствую я в себе дитя, может, и нет ничего, — испуганно сжался Калеб, ползучая тварь в руках жреца доверия не вызывала. — Так и быстрее будет, и безболезненней. А если плоть внутри гнить начнёт – можешь и бесплодным остаться! Калеб прижался к стене и отчаянно закрутил головой. Колдовство Ильмара пугало сильнее, чем растущее в нём дитя зверя. Поняв, что омега так легко не дастся, Ильмар сердито змеюкой потряс и снова в котёл её кинул. — Ложись! — повторил он злее. — Не трусь, противно от твоей трусости! Хуже только будет! — Ты сам это изведал, — догадался Калеб, — тебя тоже в жертву приносили. — Давно это было, — согласился жрец и устало опустился на лавку, — память не сохранила. А вот как омег от грязи внутренней лечил – помню. Не желаю тебе такого, лучше сразу избавиться. — Не надо, — жалобно проскулил Калеб, — сам скину, буду живот подвязывать и много работать, ребёнок не удержится. — Он и не хочет держаться. Мрут дети зверя, мрут и травят своей гнилью молодых. Пожалеешь! — Нет. Спорить жрец больше не стал, покряхтел только и, отловив плавающую в кипятке змею, проглотил целиком, вызывая у Калеба приступ тошноты. Уснули опять рядом, на одной лежанке теплее было и Калебу спокойнее. На следующий день за водой омега пошёл после полудня, не хотел с омегами снова встречаться, а потом завернул к брату. Долго в избу стучался, когда же Олав открыл, Калеб аж ахнул и, зло ругаясь, прорвался в дом. — Ты чем себя травишь, безумец? Убиться хочешь? — Не ходи и не лезь ко мне, — зашипел брат. Он был бледен до синевы, губы потрескались и язвами пошли. Олав попытался Калеба выдворить, но тот теперь сильнее был и, добравшись до своих котомок, стал перебирать оставшиеся травы. — Не смей в мою жизнь вмешиваться и в мой дом забираться! — прокричал Олав, поняв, что Калеб отыскал корни чистотела и борца, которыми тот травился, и теперь кидает их в печь. — Это всё по твоей вине! Не застань я Германа с тобой, развратник, не пошёл бы с ним говорить, и не прогнал бы он меня! А теперь, что мне это дитя? И что мне моя жизнь? — Не заслужил Герман твоей жизни! — выпалил Калеб и попытался брата обнять, но тот стал отбиваться и реветь. Совсем плохо ему было, нужно было спасать глупца, пусть он сам того не желал. — Пошли к Ильмару, он тебе даст противоядие, или сам загнёшься. — Не хочу, ничего не желаю! И ты убирайся, только жизнь мою портишь! Совершенно разбитый, Олав сел на пол и больше ничего не слушал. Пришлось Калебу уйти. Ильмара не было в доме, наверное, жрец снова отправился за травами. Помаявшись в чужом доме, Калеб тоже решил пойти в лес. Но у опушки его остановил Герман с друзьями. Альфы возвращались с поля, уставшие, взмокшие, от их яркого запаха засвербело в носу, и Калеб невольно стал отступать. — Эй, смотрите-ка, зверолюб, — Герман показал на него пальцем и свернул, направляясь к омеге. — Что, любиться с чудовищем тебе больше по нраву, чем с человеком? От меня отказался, — добавил он тише, подходя всё ближе и загоняя омегу в кусты. С Германом от общей компании отделилась ещё пара его друзей и, смотря на испуганного омегу, все смеялись и задевали словами. — Ножки для чудовища легко раздвигал? Может, и под нас теперь ляжешь? Калеб попытался вывернуться, ускользнуть от обступивших его альф, но Герман схватил его за руку и с силой толкнул на землю. — Знаешь, Калеб, мне ведь не отказывают. А ты бы мог своей участи избежать, но, видать, сильно хотел зверя в себе почувствовать. — Отпусти, дуболом, брата моего обрюхатил и бросил... — Молчи, врунишка, — от альфы прилетело по лицу, и Калеб испуганно прижал ладонь к разбитой губе. — Смотрите, ребятки, любит наш зверелюб поговорить. Заткнём его? Пошалим с глупым омежкой, может, ему и люди понравятся. Калеб вскрикнул, когда Герман над ним склонился и стал задирать рубашку. Другие альфы перехватили его под руки и растянули на земле, не хуже чем верёвки в чащобе перед зверем. Его охватил страх, что был сильнее прежнего. Такого ужаса Калеб не испытывал даже при встрече с чудовищем. Потому что там всё было неизбежно, и жертва его богами была выбрана, сейчас же альфы, с которыми он на празднествах вино делил и в общем кругу танцевал, собирались с ним хуже зверя поступить. Но Герман не успел ничего сделать, за его спиной раздалось рычание и все замерли, боясь шевельнуться. Первым чёрного волка заметил один из товарищей Германа и с криками побежал прочь, за ним следом и двое остальных ринулись. Калеб же так и остался лежать на земле, с трудом находя в себе силы, чтоб хотя бы вздох сделать. Пережитое было во много раз страшнее, чем приближающийся к нему Зверь. — Обидели? — спросило животное, слизнув с щеки кровь. Калеб быстро замотал головой. — Хорошо, — снова произнесло чудовище и, обхватив его бёдра лапами, быстро превращающимися в некое подобие рук, притянуло к себе ближе. Калеб даже не пытался сопротивляться, хотя сердце замирало от ужаса и понимания происходящего. Рубашка задралась, и Зверь стал вылизывать его, смачивать своей слюной и ласкать так странно и неправильно, что Калеб от смущения зарделся. В этот раз Зверь входил в него медленно, двигался осторожно и неотрывно смотрел в глаза. Когда он ушёл, Калеб тихо всхлипнул, чувствуя себя грязным и испорченным. Внутри него плескалось семя чудовища, а на своём животе – своё семя, и оттого, что ему было приятно, было противнее всего. — Я зверелюб, — прошептал он сам себе и, свернувшись в клубок, расплакался, переживая за свою загубленную душу, за глупого влюблённого брата и за ублюдка Германа, что явно не оставит его в покое.