Зверь

Костерок медленно прогорал. Нужно было набрать воды и собрать хвороста, только не было сил и шевельнуться. Зверь вернулся через пару часов. Калеб от боли то и дело терял сознание и на его появление только слабо простонал. Но Гарм пришёл не один: приволок Ильмара. Жрецу в полуобморочном состоянии от испуга было хуже, чем Калебу. — Прости меня, дорогой мой, — запричитал старик, преклоняясь перед Калебом. Жрец решил, что волк украл его, дабы наказать и убить, — никогда не желал тебе зла, всеми богами клянусь… — Помогай, — рыкнул на него Зверь, и жрец наконец сообразил что происходит. Калеб, бледный как смерть, тяжело дышал и постанывал, не в силах даже сидеть. Но Ильмару улыбнулся, с надеждой потянул к нему руку, понимая, что сейчас помочь ему может только жрец. Тот бросился к омеге, сжал его онемевшие пальцы и обогрел их своим дыханием. — Калеб, дорогой, я и трав своих не взял, и воды бы вскипятить… — пробормотал он отчаянно, видя в каком ужасном состоянии омега. — У меня есть травы, — Калеб слабо указал на свёрток с захваченными из дома сборами, — и котелок есть. Гарм тут же схватил котелок и бросился за водой. Вернувшись, натащил побольше дров и установил воду над огнём. В пещере сразу стало теплее и светлей. Ильмар уже вовсю суетился: истолок в ступке верхушки веточек чернобыльника и колдовскую сон-траву. От запаха горечи язык стал неметь, но потуги стали легче. Напоив роженика, Ильмар уложил его поудобнее и постелил у ног свою рубаху. За приготовлениями никто вопросов не задавал, жрец был сосредоточен и пытался омеге помочь, но когда Калеб разродился первым малышом, у Ильмара затряслись руки. — Проклятые детишки, Калеб, они все проклятые… — Мои волчата, — слабо прошептал омега, попытался к сыну потянуться, но не хватило сил даже руки поднять. — Утопить их всех… — испуганно бормотал жрец, смотря, как измазанный кровью чёрный волчонок барахтается у ног Калеба. — Тебя утоплю, — рыкнул на ухо Гарм, и жрец больше не болтал. Когда родился последний, Гарм вылизал их, завернул в шкурки и Ильмара близко не подпускал, старик же запёк послед и заставил Калеба его съесть. Омега даже шевельнуться не мог. Ещё более бледный, он продолжал кровить, и, смотря на его измученное лицо, Зверь тихо поскуливал. Жрец всё понимал, но его колдовские снадобья остались в деревне, и теперь он пытался спасти омегу тем, что нашёл в его сборах. Повозившись, заварил огромную чарку калужницы и чистеца болотного, поил вялого омегу, остужая зелье в своих ладонях, а потом, найдя необходимые растения, стал молиться великим богам и просить у них магии. Рассыпал на полу высушенную калину и крапиву, достал из рукавов копчёные хвостики ящериц и закружил по пещере. Словно в трансе жрец шептал что-то и пел нечеловеческим голосом, пока сборы трав не заплясали искрами и, вспыхнув, окружили Калеба пламенем. Лишь слегка омеги коснувшись, огонь исчез. Омега устало выдохнул и обессиленно уронил голову. — Калеб! — вскочил на лапы волк и зарычал на Ильмара: — Убью! — Я кровь ему остановил, только колдунство его могло спасти, боролся твой омега с недугом, но один бы не справился. Ты правильно сделал, что меня привёл, теперь он поправится быстро, обещаю, — и, заметив, что Зверь ему всё ещё не доверяет, добавил: — Калеб мне как сын, которого по твоей вине у меня никогда не могло родиться. Я заботился о нём и сейчас бы не сгубил, несмотря на проклятых мужа и детей. — Они не прокляты, — рыкнул волк, — вы прокляты! Ильмар удивлённо открыл рот, обдумывая, что сказать, но предпочёл оставить слова при себе. Калеб очнулся через пару часов, тут же попросил своих волчат на руки взять и плакал от счастья, смотря, как слепыши тыкаются ему в грудь, ища молоко, тяжело волчатам было два сосочка поделить, но омега следил, чтобы никто не голодал. Ильмар странных детёнышей больше не боялся, приготовил и молодому папе, и малышам отвар из листьев грецких орехов и хвои, и даже волку предложил, но тот недоверчиво фыркнул. — Как у Олава дела? Как ты сам поживаешь? — чуть придя в себя, стал расспрашивать омега. — Олав округлился, но до срока ему далеко. Он о тебе слишком много переживает, но я ему снесу весточку, пусть теперь заботится о себе. С твоей пропажи воевода сильно обозлился, сказал, что раз ты за чудовищем ходишь, значит с ним заодно. Охотники по лесу рыскают, намереваются вас обоих убить. А жрецов никто уже не слушает, хотя собралось нас в деревне много. В священную рощу ходим, молимся богам, нашим вождям глаза открыть пытаемся – нет проклятья в лесу, красиво и тихо, как уже очень давно не было. — Есть ещё проклятье, — вздохнул Калеб и обеспокоенный взгляд на волка бросил, — но людям волноваться не стоит, мы как-нибудь разберёмся. — Дети твои – волчата, неправильно это, дорогой. Я не стану судить, но вот молва пойдёт – не отмоешься. Воевода ополчил всех против Зверя, не хочу, чтобы и до тебя добрались. — Не бойся, Ильмар, — Калеб обнял старика, — у меня хороший защитник. Спали все вповалку, отдыхали после трудного дела. Ильмар утром по-старчески кряхтел, ворчал, но смотря как улыбается маленьким волчатам Калеб, отошёл и сам улыбнулся. Кутята быстро росли, кушать всё время просили и по своему папе ползали. Самого старшего нарекли Ноэлем, Гарм учуял в нём омегу: он был крупнее остальных и самый наглый, расталкивал своих братьев, недовольно кусался беззубыми дёснами за пальцы и обмочил Ильмару всю одежду. Средний и младший получили имена Уни и Эйвин. Гарм уверенно сказал, что они альфы, хотя жрец не смог отыскать у кутят узла. Они были тихими, послушными, но пытались всё за старшим братом повторять. Шёрстка у всех была иссиня-чёрная, гладкая и пока короткая, держать их в руках – одно удовольствие, и через пару дней Гарм и жрецу позволил малышей погладить. От каких-то своих мыслей Ильмар выглядел счастливым, бережно трогал крохотные ушки и почёсывал шейки. — Проклятье ведь действительно не ушло, потому-то детишки – волки, — смотря на щенков, рассуждал жрец. — Но когда Зверь сгинет, спадут чары и они людьми станут. Будут твои детки на двоих ножках бегать и слова говорить, не придётся волков тебе воспитывать. Ты главную часть предсказания исполнил, осталось лишь последнее. — Не хочу, — Калеб с несчастным видом на жреца глянул, — неужели иначе никак? — Не мне подобное решать. Заклятье уже давно существует, — Ильмар поджал губы, не желая продолжать, но Калеб не мог успокоиться. — Именно, давно. Гарм уже триста лет страдает, в лесу живёт, с людьми не общается, ищет способ нас всех спасти, пусть и не по его вине вся наша округа проклята. — Так может, Зверь и жаждет страдания свои прервать? Представь, как за эти три столетия всё ему опостылело? Он жил в одиночестве, раз в год получал жертву и делал омегам детей, но ни один его ребёнок прежде не выживал. — Ему пара была нужна, тот, кто его в сердце примет и кто захочет с ним остаться. Со мной, наконец, получилось, дождался он своего освобождения, родились у него дети спустя триста лет мытарства. — Вот, дорогой, зверь выполнил предназначение, жаль будет упустить шанс избавиться от проклятья, — жрец попытался мягко надавить на Калеба, — пришло время его отпустить... — Нет! Он только счастье обрёл и теперь ты всё сломать предлагаешь, — Калеб с отчаянием его за руки схватил, — поговори с богами, Ильмар, выпроси у них другой путь, очень тебя прошу. — Постараюсь, дорогой, очень хотелось бы и тебе счастье подарить, и чтобы Зверь твой тебя не оставил. Но разве против чёрной магии пойдёшь? Если заклятье по-другому не снимешь, мне никакими способами воевод не остановить, и заявятся они по ваши души. Всю жизнь в лесах скрываться не сможете, найдут вас и погубят. А если Зверь твой умрёт – ты и дети в деревню вернётесь, мне отрадой станете, брата поддержите. Я тебе нож оставлю, а ты подумай, дорогой... — Не хочу думать... Через пять дней, когда омега окончательно окреп, Зверь отнёс Ильмара в деревню. Жрец клятвенно обещал, что никому лишнего не расскажет, но Калеб понимал, что люди в своих страхах их просто так не отпустят. Нужно было уходить с Гармом в горы, искать старое укрепление и надеяться, что от замка что-то осталось. Тогда дом королей станет и их обителью. Избавившись от жреца, Гарм вернулся к омеге довольным и сразу забрался к нему под покрывало, начиная лизать и ласкать. Калеб был только рад почувствовать его снова внутри, поддаться постыдному удовольствию и насладиться нежностью любимого... На груди у него попискивали кутята, пощипывали за соски, набухшие от молока, внутри всё распирало от вязки и хотелось прижать Гарма к себе ближе и сказать, как он много для него значит. — Они красивые, — произнёс волк, любуясь на свой приплод, — дети любви… — Гарм, — Калеб всхлипнул, обхватывая волка за холку и целуя влажный нос. Это было первым настоящим признанием, и хоть Калеб и раньше чувствовал любовь Зверя, слова вскрыли тревожащие раны. — Я люблю тебя и очень боюсь потерять… Гарм, — волк не отвечал, прикрыв глаза, слушал голос омеги и ловил его тёплое дыхание, — для того, чтобы проклятье ушло, тебе надлежит умереть? — Да. — Не хочу, Гарм, — всхлипнул Калеб, — не представляю, как без тебя жить… Гарм, — так хотелось услышать от него, что волк нашёл другой способ избавиться от проклятья и не покинет его, — не оставляй меня, пожалуйста, очень прошу… — Умру… для вас… — Нет, умоляю, — Калеб расплакался, пугая малышей и сжимая морду волка в своих руках, — не надо. — Должен. Устал. — Не сейчас, Гарм, подожди ещё... Дождись, когда придёт моё время, ты ведь можешь прожить эту жизнь со мной и уйти, когда уйду и я… Пожалуйста, Гарм. Волк смотрел в его заплаканные глаза и словно душу открывал. Калеб видел его тревоги, чувствовал, как неподъёмным грузом давят прожитые годы и тёмное проклятье, что его собственный отец на своё царство и любимого сына наложил. От этих дум слёзы пуще прежнего покатились из глаз, больно было за своё влюблённое сердечко и за измученного Гарма. Не заслужил он такой участи, не по своей воле в образе волка живёт и людей пугает. Лишённый семьи и заботы человеческой, он и сам забыл, каково это – человеком быть, и уже много лет только об одном мечтает – упокоении. Смахнув скопившиеся слезинки с щеки Калеба, Зверь кивнул, соглашаясь с омегой, даруя ему немного своей близости и отказывая себе в спасении. — Пообещай, — попросил Калеб. Волк открыл рот и бессильно проскулил. У него не было больше слов, и обещание осталось невысказанным.