Theyʼll never know me,
Like you used to know me, no
— Чимин?
До серебряного кольца на указательном пальце достают чужими холодными, чтобы вытрясти одного печального мальчика из состояния внутреннего запоя. Чимин беспокоит подстывший рисунок кораблика из корицы на пенке кофе, когда немножко дергает ладошкой. В последние дни ему думается особенно часто и сильно. Настолько, что Чимин понимает: он без понятия о чем Хосок говорил весь вечер.
— Прости, хён, — извиняется, примеряя на сухие губы одну из своих лучших улыбок, — кажется, что я волнуюсь из-за экзамена по социологии куда больше, чем предполагал.
Ему улыбаются в ответ на абсолютную неправду, и проглатывают очень здорово оцарапав острыми камушками бессовестного вранья чувствительное горло. Горячий кофе страшно жжётся по разодранным дёснам, а Хосок все равно показывает два ряда зубов и притворяется, что верит.
Чимин ему
нравится.
Хосок от Пак Чимина
немножко сильно
без ума.
Это чиминово четвертое свидание за месяц. С Хосоком из другого курса, но на той же специальности — первое. До него был знакомый из танцевального класса, а еще раньше — старый друг по переписке из Тэгу.
Каждый раз одно и то же: бессмысленный, но кажущийся важным трёп за кофе; рассказы о привычках и истории следов на запястьях; вскрытие своих тараканов и демонстрация их в лицо друг другу в надежде понравится больше. И этого вполне достаточно, чтобы забрать человека себе под кожу и дать ему время там обжиться, притереться. Но не Чимину.
Это всё конечно здорово и ты такой ахуенный, но мне не хочется и любить тебя я не буду.
Чимин сдается.
Он чувствует, что уже почти не чувствует ничего. Ему херово, скучно и хочется той самой громадной, космической, уродливой и больной любви по кому-то конкретному. По тому, кто однажды уже слепил из него снеговика и подарил пуговицы, как леденцы и ощущение полнейшего дома. Только вот потом также просто, однажды летом, выставил на улицу под ебучее солнце, а пуговицы выдрал с кожей.
И крохотный, жалкий Чимин пытался слепить себя обратно. Честное слово, пытался, но спустя месяцы становился только более помятым и гнутым. Почему-то нужным многим, но не тому, к которому хотелось вернуться даже на сбитых коленках.
— Ты мне так сильно нравишься, — признается Хосок точно также, как до него признавались другие.
Так больно искренне, что хочется зарыдать в голос и попросить не делать этого. Не хотеть, не признаваться и,
пожалуйста, не влюбляться.
Когда-нибудь Чимин разрешит взять себя за руку и поцеловать. Возможно даже поцелует в ответ и постелет на ночь любимые простыни с глупыми розовыми облаками. Он будет раздавать вторые шансы направо и налево, терпеть дрянные слова и друзей, и станет прощать даже измены.
Потому что никогда не влюбится тоже.
Потому, что потратив так много сил, пытаясь привлечь хороших мальчиков, Чимин наконец осознал, что у него на них попросту не стоит.
Он прощается с Хосоком, притворившись, что всё хорошо у обоих и впереди совершенно точно есть свет, несмотря на то, какой длинный блядский туннель.
Завтра мы поговорим и я скажу, что мое сердце тоже шевелится, зудит и бьется забитым котенком. Это снова будет неправда, но тебе, как и мне, будет всё равно.
После полуночи, когда картонные общажные стены пропускают стоны соседей и шелест учебников первого курса, Чимин слепнет от белого подсвеченного дисплея телефона и задыхается, всматриваясь в сообщение от контакта «
кусок дерьма».
А когда Чимин, впервые за очень долгое время, совершает здравый поступок и не отвечает, ему разносят кулаками дверь комнаты. В грёбанные сорок минут второго.
Не открывай. Не открывай. Не открывай. Не открывай. Не открывай.
Но Чимин никогда не был достаточно сильным, чтобы уметь остановить себя вовремя или прислушаться к тому, что зовется
правильным. От того приоткрытая дверь впускает внутрь комнаты и самого мальчика незабытое прошлое — дерущее изнутри и кормящееся живой плотью. Чимин по собственной воле впускает Тэхёна, чтобы дать ему право снова себя лепить.
— Это
моя, — хрипит незваный гость, сдирая ногтями с футболки на Чимине запах стирального порошка. Царапает под ней мягкую кожу, ныряя ледяным носом в густые волосы за ушком. Кусается и лижется, как бродячая псина. Зажимает между собой и тупой картонной стеной, и просит о чем-то.
Проситпроситпросит, как будто читает молитву, а Чимин слышит, но не слушает. Его радары кричат о мгновенной капитуляции. В голове серый шум и множественные помехи. Чимину восхитительно до боли и плевать на хороших мальчиков. Один больной, неверный, но такой любимый ублюдок — это то, ради чего Чимин хочет дышать.
Ради чего хочет задохнуться.
Все заканчивается одинаково.
Тэхён получает то, зачем приходит, а Чимин — очередную трещину в своем скелете и желание выброситься из окна.
— В следующий раз, будь добр, отвечай на мои сообщения, — горячие пальцы на подбородке, губы на других: больших и влажных, а одна нога уже за порогом.
Чимин прикрывается простыней и отпускает, а среди знакомого белого шума похрипывает так больно нежно:
в следующий раз.
В следующий раз всё будет по-другому.
Чимин возвращается в кровать, обнимает коленки и глотает запах тэхёновой кожи с любимых простыней в розовых облаках. Смеётся, рыдает, а слюна пропадает пятнами в подушке. Врёт самому себя так безбожно отчаянно, потому что:
… по-другому не будет никогда. 
