we're different, but not wrong

Мы все живем по правилам. Одни написали за нас. Другие вдолбили себе в голову мы сами. Но так или иначе следовать этим правилам удаётся не всегда. По правде, удаётся крайне редко. У Тэхёна оно было всего одно: не соваться туда, где небезопасно. Другими словами: держаться подальше от какого-нибудь Пак Чимина — мальчика-катастрофы, который приходит для того, чтобы кого-нибудь поломать, разобрать и не дать никогда больше собраться заново. Тэхёна предупреждали десятки голосов. Придерживали за шкирку, вытрясали всё дерьмо и упрямые мысли приручить неприручаемое. Но в Тэхёна успели так глубоко вцепиться когтями и соскрести с кожи доспехи, что каждое слово о «правильном» стало значить не более, чем шум радиопомех. Тэхён проебался. Сдался и сложил оружие под ноги тому, кто был готов пустить кровь с любой шкуры. Тэхён даже не влюблялся. Он как-то сразу взял и полюбил. Да так пиздецки сильно, что в какой-то момент вдруг понял, что не выберется. Не живым так точно. Чимин не придумывает никаких схем для того, чтобы в нём захлёбывались без шанса на реанимацию. Он просто улыбается, а кошачьи глаза превращаются в щёлочки; обнимает собственные плечи, нажимая недлинными пальцами по огромным, безразмерным рукавам; играется с пирсингом в ухе и серёжкой, что меняется каждую неделю; ходит так, будто танцует, а танцует так, что больно дышать. Пак Чимину двадцать один год. Двадцать один год назад Бог посмел создать совершенство. — Он выдержит нас обоих? — спрашивает совершенство у одного обычного Тэхёна, ступая одной ногой на разукрашенную поверхность скейтборда. Тэхён стоит позади. Обнимает за пояс. Так сильно, что еще немного и захрустят кости, но Чимину кажется нравится. Он балдеет, когда его хотят любить, и делают это так неправильно сильно, что в конце концов это приносит куда больше крови, чем, если просто пройтись по венам с лезвием.  — Он выдержит меня, — шепчет Тэхён хрипло-хрипло, касаясь нижней губой чиминового ушка, — а я выдержу тебя. Ты мне веришь? Его глаза почти блестят от того, как легко и бездумно Чимин выдыхает одно крошечное «да» куда-то под ноги обоим. Тэхён точит ногти о мальчиковый твердый живот под футболкой, а зубы о косточку на правом плече. Хочет Чимина поцеловать, и делает это, прокладывая тёплыми губами дорожку вдоль пухлой вены за ушком. Слепо роется носом в коротких чёрных волосах, которые всегда пахнут наркотически сладко, как будто детским шампунем, который здорово разбавили кокосовым молоком. Чимин в его больших руках складывается, сжимается весь и так больно-восхитительно смеётся, что Тэхён почти пьянеет, слегка теряя равновесие на доске. — Ты нас уронишь, — весело проговаривает Чимин, цепляясь за тэхёновы запястья, что крепко сцеплены в замок поперёк его живота. — Я думал, что ты умеешь кататься.  — А я думал, что ты мне веришь.  — Я верю, — твердо говорит мальчик, неудобно выкручивая голову, чтобы взглянуть Тэхёну в большие глаза. — Я верю, что мы разобьем лица, если ты не прекратишь это делать. — Делать что? — улыбается Тэхён, сталкивая их носами.  — Это, — повторяет Чимин, чуть опуская веки. От дрожи его тоненьких ресниц у Тэхёна подкашиваются колени. Так мало… так мало надо, чтобы полностью, окончательно, безвозвратно сойти с ума. Потерять голову. Один человек. Один грёбанный человек из семи миллиардов. За которого можно и хочется рвать глотки, учиться жестокости и становиться худшей версией себя. Такой любви никто не просит, но если она врастает в тебя с корнями — учись принимать, потому что не избавиться. Потому что блядские корни ушли слишком вовнутрь, слишком глубоко. — Я не могу, — отвечает Тэхён честно. Он не может перестать к Чимину прикасаться. Не может перестать на него смотреть. Не может перестать любить и ненавидеть за то, что тот никогда не полюбит также сильно. Это такая больная болезнь, от которой плохо, хорошо, а затем так сильно херово, что впору бросить себя с какой-нибудь острой скалы и перестать бояться, что однажды, когда-нибудь, возможно уже совсем скоро, Чимин уйдёт. Как уходил от других к нему. Как уходил не раз и не два, а много-много раз, думая, что без него справятся, как справлялись до него. Но это такая чушь! Как можно просыпаться одному или с кем-то, когда знаешь, каково это — просыпаться с Чимином? Когда держишь его, едва проснувшегося и почти кукольного, в своих неуклюжих руках, а под пальцами вздымается одна грудная клетка, обтянутая мягкой, фарфоровой кожей. Когда завтракаешь из распухших, тёмно-розовых губ, кормясь поцелуями больше, чем наскоро приготовленной яичницей. Тэхён не знает. Тэхён не хочет узнавать. — Ты думаешь, — хмурится его драгоценный мальчик, спрыгивая с доски. Тэхён липнет к его плечам, не размыкая замок из пальцев на животе. Скейтборд одиноко спотыкается от невысокий бордюр.  — О чём? — Чимин разворачивается, врезаясь лицом Тэхёну в грудь: ненормально горячую, потрясающе сильную. Чимин мог бы спать на ней вечность. Мог бы наверное даже жить, если бы ему позволили.  — О тебе. О нас. — Но я прямо здесь, — говорит мальчик, обнимая Тэхёна за шею. Так трогательно осторожно, как будто его прикосновение может Тэхёна каким-то образом поранить. — Не думай обо мне. Говори со мной.  — Сейчас здесь. А завтра? Через неделю? Месяц? Чимин вдруг улыбается, одним пальцем копируя с тэхёновых губ их слабый контур. Правило первое: он никогда не даст обещаний, потому что не сможет их сдержать. Правило второе: он никогда не разрешит себе за кого-то держаться, потому что чертовски больно терять конечности, когда тебя от человека отрывают: люди, обстоятельства, собственные страхи. Правило третье: он никогда не доверится другому, потому что все равно однажды предадут. Правило четвёртое: он никогда не позволит себе нарушить даже одно из этих правил. Он слишком легко говорил «никогда».  — И сейчас. И всегда.  — Обещаешь?  — Обещаю. Мы все живем по правилам. Одни написали за нас. Другие вдолбили себе в голову мы сами. Но так или иначе следовать этим правилам удаётся не всегда. По правде, удаётся крайне редко. Можно следовать им, как по дорожке из жёлтого кирпича, которая однажды приведёт в выдуманный Изумрудный город с искусственными домами и людьми. Без мозгов, сердца и храбрости, можно оставаться в безопасности до конца своих дней. А можно нарушить хотя бы одно — и почувствовать жизнь. Совершённые ошибки порождают опыт — горький, болезненный, который ни за что не хочется переживать, но только он лепит из людей человечность, зарождая яростное желание жить, любить и делиться заработанным опытом с теми, кто до сих пор живет по правилам.