История, которой нет

– Вставай, с первыми лучами вставай! - рявкнул я ядовито утром, через десять минут после того, как Антон вырубил будильник и снова задрых. Глубоковских попытался вцепиться мне в лицо, но подушка мешала обзору, поэтому он лишь вяло провёл кончиками пальцев по моей обнаженной после утреннего душа груди - первый раз за последний месяц ночевал в этой квартире. Ощущение тёплой кожи под рукой парня быстро взбодрило, поэтому он тут же глухо застонал, отдернув конечность. А я ещё думал, какого хрена он постоянно опаздывает? Тайна раскрыта. – Если ты сейчас же не встанешь, мразота, я тебя скину с кровати. Она всё равно моя, так что имею полное право, - предупредил, осторожно избавляя Тоху от одеяла. Он процедил сквозь зубы: "Ты здесь больше не живёшь", - заворачиваясь в простыню. – Если просру зачёт у Коломенского, убью. – Ну езжай один, - пробубнил друг невнятно. – У меня всё равно автомат. – Я предан, - хлопнул себя ладонью по лбу, отходя от кровати и плюхаясь в компьютерное кресло. ...На зачёт к Ивану Васильевичу я явился в мрачном расположении духа - с выученным и понятым материалом, но нахрен, нахрен. Преподаватель настроение оценил. Каждый раз, когда я пытался зайти в аудиторию, он поднимал взгляд от телефона и сухо бросал: "Выйди, позови следующего". В общем, зачёт я сдавал последним, находясь ко второму часу приёма если не на нервах, то на грани решительного "А не пойти бы вам, господин препод, м?" В аудитории было тихо, и звук закрывающейся двери резко резанул по чуткому слуху. Коломенский поднял голову и, сухо улыбнувшись, предложил мне сесть на стул. – Учили, мсье Донской? - иронично спросил преподаватель, принимая мою зачетку. – Хотите завалить, Иван Васильевич? - раздраженно хмыкнул я, развалившись на предложенном месте вальяжно, как у себя дома. – Что вы, что вы, как можно, - мужчина позволил себе крайне злую усмешку. Сколько себя помню, он таким никогда не был. Слегка ядовитым - да, может быть даже немного желчным, но злым? После того, как он помог с переводом на пятый курс, я уж грешным делом подумал, что Ванечка начал мне благоволить. Оказалось - напрасно думал. Вот сейчас передо мной сидел тот самый голубой до кончиков пальцев мужик, потерявший голову от недотраха, или же от перетраха мозга, с которым я имел дело, будучи ещё Алексеем Ланновым. Коломенский меня, то есть Лёху, не слишком жаловал, как он сам позже объяснил - из-за острой симпатии. Хорошо, неприязнь его к моей скромной личности была понятна в том случае. Но сейчас-то что стряслось?! – Иван Васильевич, я учил, правда, - отбросив притворную ехидность, ответил совершенно серьёзно, совершенно не собираясь играть на нервах нестабильного в своём гневе препода. – Вы можете спросить у меня всё что угодно... – Вы с ним спите? - Коломенский вздернул бровь и выдохнул свою ярость вместе с воздухом, разом превратившись в себя прежнего - собранного психолога. – Ну, ты же разрешил любой вопрос. Я вздрогнул, не ожидая подобного. Спим с кем? В смысле... Почему именно "с ним"? Неужели я настолько начал походить на человека из его команды, что он даже вариант "с ней" не рассматривает? Блядские потроха... – Я не понимаю... – Всё ты понимаешь. Я про Антона, - в голосе, как и на лице, отражались истинные эмоции мужчины - он был странно подавлен. Словно убит тем, что сам же и сказал. – Мы с Антоном просто друзья. Вы же знаете, что я... – Да, помню, Алексей, - перебил меня Коломенский, махнув рукой. – Я чувствую, что ты не тот, кем кажешься на первый взгляд. Глубоковских, естественно, об этом тоже осведомлен. Это старая, как мир, информация. Но в данный момент мне интересны только два вопроса: первый - собираешься ли ты заводить отношения с Антоном, и второй - интересуют ли тебя мужчины в сексуальном плане? По мне так, это вообще один вопрос. Как я могу завести отношения с парнем, если он не интересует меня в сексуальном плане? Ууу, божественная логика. – Какого чёрта вы вообще задаёте мне такие вопросы? - возмутился почти искренне. Не тактично, Иван Васильевич. – Почему я должен... – Алексей, я влюблён в это тело и в то, что было внутри этого тела всего месяц назад, а также испытываю острую симпатию к тому, что внутри этого тела сейчас. Я хочу Ярослава, чтобы ты не мучил себя долгими размышлениями. И... – И давайте уже вопросы зачета, пожалуйста, - холодно перебил Ивана Васильевича я, заскрежетав зубами. Что за дурацкая привычка у всех появилась в последнее время - ставить меня в неловкое положение? Да знаю я, знаю, что Ярик похож на педика - аура у него такая, и у меня вместе с ним! Но, блин, я - это я! И никаких намеков - по мне так, уже даже не намеков, а вполне себе непрозрачных предложений - в свой адрес терпеть не буду! Коломенский тяжело вздохнул, размашисто ставя в зачетке свою подпись. В колонке напротив "Психологии" красовалась светло-синяя (не голубая, не голубая!) пятёрка. – Меня радует уже то, что ты не полез с кулаками, - вымученно улыбнулся преподаватель, протягивая мне мою собственность. Да, действительно. Кулаки же ещё есть! Не подумал как-то. Старею. Я аккуратно принял зачетную книжку, стараясь не прикасаться к пальцам Коломенского. – С-спасибо. До свидания, - кивнул я, поднимаясь со стула. Я не мог сказать ничего более... адекватного в тот момент. Мужчина ввёл меня в ступор настолько глубокий, что потребуется не один день, чтобы всё обдумать. Я едва успел дойти до двери, когда меня резко дернули за рукав свитера, развернули на сто восемьдесят. – Рик, я... - тихо произнёс Иван Васильевич, прижав меня спиной к стене рядом с дверью. – Я... Можно я поцелую тебя? Это последний раз, когда я сделаю это, правда... Только мне в голову пришла мысль, что нужно выйти из слабенького захвата, как в голове громко, но уверенно приказали: "Да. Позволь ему, Лех". Это был не мой голос. Совершенно чужой, но настолько спокойный и доминирующий, что я невольно удивился. "Тебе нужно кое-что понять, Ланнов. Позволь ему поцеловать тебя," - повторился невидимый собеседник. И я тихо выдохнул, кивнув. Коломенский, словно не веря, прижался всем телом, положив одну руку на затылок, а второй чуть придерживая за талию - а она, вообще-то, есть у меня? Поцелуй оказался... странным. Обычным и, я бы даже сказал... скучным? Тем вечером с Тохой я плыл от невообразимо приятных ощущений в груди и ниже, а сейчас... Как говорил тот голос? Нужно понять кое-что важное? Я нихрена не понял. Ну, разве что то, что Тоха целуется лучше. Впрочем, я не торопился отстраняться. Мне, будем говорить честно, было ни холодно, ни жарко от происходящего. Грубо говоря, наплевать. До поры, до времени, конечно. Дверь в аудиторию открылась совершенно неожиданно. Скрип возмущенных петель заставил меня вздрогнуть, но не более того. – Иван Васильевич, можн-но? - на последнем слоге голос Антона дрогнул, словно он подавился воздухом. Вот она, жара! Коломенский резко отстранился, но его рука на моей талии почему-то сжалась сильнее. Я повернул голову в сторону друга, слегка задев виском холодную стену. – Выспался? - спросил я с какой-то совершенно глупой интонацией, резким движением скидывая руку преподавателя. – Если бы ты не разбудил меня утром, выспался бы, - как ни в чем не бывало улыбнулся Глубоковских. – Иван Васильевич, я к вам с зачеткой. – Ага, - кивнул преподаватель смущенно, не зная куда себя пристроить и вытаскивая из нагрудного кармана ручку. В зачетной книжке Тохи тут же появилась заслуженная пятёрка. – Вы можете быть свободны, парни. – До свидания! - в один голос попрощались мы, покидая аудиторию. Следуя за Тошей в раздевалку, я молчал. Парень тоже не торопился выяснять отношения и кидаться с претензиями. То ли просто был слегка - да какой уж там слегка, охрененно - шокирован, то ли думал, как теперь от меня избавиться. Но хрен там - я приставучий, от меня так просто не отбрехаться. Я ещё в детстве поклялся, что буду защищать Тоху до конца своей жизни, а сейчас, когда мне доподлинно известно, что он находится в опасности, эта самая защита была парню просто необходима. Или, вполне возможно, в осознании собственной важности нуждался я сам. Но это всё суровая проза жизни, о которой Антону знать совершенно необязательно. – Ты так и будешь на меня злиться? - вопрос был гордо проигнорирован, а Тоха с независимым видом направлялся в сторону остановки. Я не гордый - плелся рядом, стараясь не сбавлять шаг. – Слушай, я вообще не понимаю, почему должен оправдываться. Ты вроде бы не моя девушка и не мой отец, чтобы я пиздец испугался. Глубоковских резко затормозил, и я слегка задел его плечо своим. – Ты чуть ли не на Библии клялся, что натуральнее тебя только картошка с бабушкиного огорода, а десять минут назад я имел честь лицезреть, как тебя засасывает препод по психологии, и ты что-то не шибко вырывался! Я был благодарен уже за то, что друг не орал на всю улицу, славя меня и Коломенского на весь универ - из здания то и дело выползали убитые горем или в жопу радостные студенты. В глазах Антона поселилась тоска и тревога. – Неужели не выучил и таким образом пытался заработать зачёт? Не верю, учил же всю ночь, да и когда у тебя были проблемы с учебой? Тогда что происходит? Я тебя уже не понимаю. – Тох, я, конечно, могу рассказать, но ты вряд ли поверишь, - ответил довольно туманно, искренне надеясь, что парню будет достаточно и пространных объяснений. Просчитался, или, точнее сказать, зря понадеялся. – Интересная точка зрения, но почему бы тебе не спросить моё мнение на этот счёт? - в голосе Глубоковских мне послышались искры злой иронии. – Тогда поехали домой? - с надеждой спросил я, преданно заглядывая парню в глаза. – Я всё расскажу, и твоё право - верить или нет. Антон кивнул, украдкой вздохнув, а затем стрельнул глазами в сторону остановки. ...– Ну, в общем-то, это всё. Я действительно рассказал Тоше всё - до последней мелочи. И то, что чувствовал сначала в присутствии Шрама - эту странную тягу, желание дотронуться и наговорить всякой херни - и то, что иногда (очень редко, да и несущественно) чувствую подобную тягу к нему, Антону, и про голос в голове, который предложил провести с Коломенским эксперимент на выяснение, так сказать. Глубоковских задумчиво нахмурился, потер виски. – Мне трудно вообще думать о подобном, всё настолько запутано и серьёзно... Но в данной ситуации я вижу только один разумный вывод - ты не до конца вытеснил разум Донского из этого тела, поэтому две души, будем говорить грубо, сейчас сожительствуют в одном теле. Большинство места занимаешь ты, мой толстый друг, но факт присутствия Ярика, как по мне, налицо. – И что делать? - скривился я. В словах Тоши был смысл, и не верить ему было бессмысленно. Действительно - а что ещё? Не вторжение же инопланетян, в конце концов. Но, признаться, делить тело с кем-то ещё не хотелось. Яр ведь может... Да мало ли, что он может! Все его безрассудные поступки и не сосчитаешь сразу. – Жить, - утешительно похлопал меня по плечу Антон, улыбнувшись. – Ты же не чувствуешь больше тяги к Резцову? - я кивнул. – Вот и отлично. Правда, я не совсем понимаю, что имел ввиду Донской под "кое-что понять". Ты что-то понял? - Тоха задумался. Выдавив из себя самую жалкую из ныне существующих улыбок, покачал головой. Нет, конечно. Ничего не понял. Тоха хмыкнул, явно заподозрив обман, но сделал вид, что ответом доволен. – Знаешь, - крайне тяжело вздохнул парень. – Я ведь не могу простить тебе всё произошедшее просто так. Так что, - Глубоковских выдержал драматическую паузу. Я и без паузы был на нервах, но старался не выдавать себя открыто. Просто слегка покусывал щеку изнутри. – Ты переезжаешь на родину. Подумав, что ещё можно выкрутиться с помощью юмора, я выпалил: – Только не обратно в Серые норки! – Дебил, - мрачным голосом произнёс Антон, когда до него дошёл смысл моего высказывания. – Я говорю про эту квартиру, - он ткнул пальцем в столешницу для усиления эффекта понимания. – И ты даже варежку сейчас не открывай, отказ воспримется как отрицание факта тринадцати лет крепкой дружбы! Я молча поднялся со стула, попутно скидывая с ног тапочки. Послышался скрип - это Глубоковских чересчур резко вскочил со своего места. – Ты... Лёха! Какого?!... - возмутился он, следуя за мной по пятам. В коридоре я обулся и оделся - молча. А затем хлопнул дверью прямо перед носом бледного, как поганка, друга. ..."Ставить меня между дружбой и чем-то ничтожным, вроде переезда, ха! Каков, оказывается, наш Тошенька! Да это же просто подло! Пусть подумает над своим поведением", - думал я, медленным шагом направляясь в сторону остановки. Телефон в кармане звонил, не успокаиваясь. Справедливо рассудив, что Антон должен успокоиться в ближайшее время, не стал даже смотреть на экран, искренне не желая бороться с угрызениями совести. На пятом звонке всё же не выдержал, да и не в стиле Тохи это - названивать, как в скорую при инсульте. Звонил действительно не Глубоковских. Голос Кирилла звучал нервно и как-то надрывно. Когда я снял трубку, он обложил меня трехэтажной матной конструкцией и облегчённо вздохнул. – Слава Богу, я до тебя дозвонился! Ты президент, что ли, Яр? Совсем страх потерял! – Ты долго будешь петь дифирамбы в мою честь, Шрам? - скривился я, и мой голос подействовал на Резцова отрезвляюще. – Чётко и по существу. – Мы тут с Денисом... – Совет да любовь. Благословляю вас, дети мои. Что ещё от меня требуется? – От тебя требуется сообщить Виктору Ланнову, что Филатов не при делах, и его необязательно было вязать прямо у меня на глазах, Лис!... - гудки в трубке непрозрачно свидетельствовали о завершении разговора. – А лисички ищут спички, чтобы поджечь гребанное синее море, - пробормотал я глухо, набирая номер отца.