О разбитых сердцах и пробуждении (Of damaged hearts and awakenings)

Краткое содержание

Питеру и Венди снова предстоит встретиться в Неверленде.

Неверленд, наши дни По острову было трудно передвигаться, гораздо труднее, чем раньше. В этот раз будто сама природа была против них — не спасала и темнота. И все же, благодаря отличной интуиции Венди им удавалось пробираться все дальше и дальше, вглубь острова, минуя поджидавшие их то тут, то там опасности и ловушки. Но несмотря на то, что они смогли хоть немного приблизиться к Пэну, он все равно был на шаг впереди. Венди это чувствовала. Может быть, она чувствовала это потому, что не могла не думать о нем. Поначалу слова Румпельштильцхена и Крюка о том, что она и есть его слабое место, показались ей совершенно абсурдными, и что теперь? Девушка раз за разом вспоминала те мгновения, когда Питер относился к ней совершенно иначе, чем к остальным мальчикам. Она никогда не забывала о Джеймсе и о его любви. Она всегда будет помнить, как Питер, уже после того как пало проклятие, с жадностью ловил каждое ее прикосновение, неустанно пытался ее поцеловать, и то, с какой болью он смотрел на нее, когда она плакала, прощаясь с братьями, прежде чем решиться и отпустить ее. Венди не знала, была ли она на самом деле его слабостью. Но отлично понимала, что ее слабость — это он. И несмотря ни на что, она действительно имела власть над Питером Пэном. Девушка не знала, насколько сильна эта власть, и существует ли она до сих пор, после того как он навсегда вернулся в Неверленд, но отрицать само ее существование было бессмысленно. И тот факт, что она скрывает свою силу от остальных, пока они отчаянно ищут Генри, преследовал ее, наполняя сердце невыносимой виной, избавиться от которой было не под силу. Питер появился лишь однажды, пока все они спали, и отдал Спасительнице карту. Снова очередная игра. Венди не удалось с ним увидеться. Она не знала, что и думать: он был прямо здесь, совсем рядом, но они так и не встретились. (и все же, она была уверена, что слышала его голос сквозь сон, и чувствовала, как он осторожно коснулся губами ее лба…) Еще долгое время тайна карты оставалась неразгаданной. Они сражались с Потерянными Мальчишками, встретившимися им на пути (многих из них Венди не узнала). Карта казалась совершенно бесполезной до тех пор, пока Спасительница не признала, кто она есть на самом деле. Сирота. — Мы знаем, где они сейчас, — сказала Реджина, — нам пора. — Не думайте, что все так легко, — заверил ее Крюк, — он узнает, что мы на подходе. Нам нужен план. — Огненные шары вполне сгодятся. — Реджина, — перебила ее Эмма, — на этом острове все против нас. Даже деревья и лианы — ты же уже видела, к чему привели наши попытки использовать магию. Однажды мы уже угодили в ловушку. Реджина фыркнула, но промолчала, понимая, что правда в этот раз на стороне Эммы. Венди наблюдала за их разговором, сожалея, что не может ничем больше помочь, и что от нее нет никакой пользы. Она даже представить не могла, что чувствует Генри, находясь в плену у Пэна. И все еще помнила выражение лица Бэя, когда тот решил, что остался один, и все на этом острове его бросили. Одна мысль об этом была просто невыносимой. — Вам не вернуть Генри, пока Пэн здесь, — тихо произнесла она, — он слишком силен. — И что ты предлагаешь? — нетерпеливо перебила ее Реджина. — Вам нужно отвлечь внимание Пэна от Генри. И я могу вам в этом помочь. — Как? —подозрительно сощурилась Эмма. — Отпустите меня, — ответила Венди, — он найдет меня — и я смогу отвлечь его, так что у вас будет время разыскать Генри. — Венди, — глаза Белоснежки расширились от удивления. — Ты же говорила, что не хочешь быть приманкой, — сухо заметила Реджина. — Я помню, что говорила, но это единственный способ — если вы оставите Генри с Пэном надолго, он заставит его все забыть. Заставит забыть свою семью. Перевернет в его голове все вверх дном. Я не могу позволить ему сделать это, только… только не после того, что случилось с Бэем. Девушка видела, как Эмма с трудом сглотнула. Крюк перевел взгляд со Спасительницы на Венди, качая головой: — Это плохая идея, милая, — тихо заметил он. — Впервые в жизни согласен с пиратом, — добавил Дэвид. — Я же говорил, мы поладим. — Но ведь Пэну всегда и все известно, ты сама это говорила, — сказала Реджина, — разве он не поймет, что это ловушка? — Мне и раньше удавалось его провести, — ответила Венди. — Если он тебя раскусит, ты станешь его пленницей вместо Генри, — возразил Крюк. — Я найду способ сбежать. — Мы спасем тебя, если будет нужно, — заверил ее Дэвид, — мы не бросим тебя здесь одну. Венди натянуто улыбнулась — она верила им, но вместе с тем знала, что если придется делать выбор, победит их любовь к Генри. Но в делах, касающихся Пэна, она могла рассчитывать на себя и ни на кого другого. И теперь она верила, всем сердцем верила, что имеет над ним власть. — Венди, ты подвергаешь себя опасности, — заметила Белоснежка. — Я не ребенок, — ответила девушка, — я справлюсь, обещаю. Сейчас помочь Генри могу только я. Венди посмотрела на Эмму — в течение этих нескольких дней она внимательно изучала поведение их «команды» и понимала, что эта женщина стала их лидером. И будучи матерью Генри, она непременно должна была воспользоваться возможностью спасти своего сына. — Договорились, — Эмма едва заметно кивнула. — Эмма, — выдохнула Белоснежка, с сожалением качая головой. — Это единственный способ спасти Генри, — ответила Эмма, — и повторяю, мы доверяем Венди. Она сама сказала, что уже не ребенок. Венди улыбнулась Эмме, несмотря на то, что творилось у нее внутри. На самом деле, она прыгала с обрыва прямо в пропасть, но помимо волнения и необходимости вызволить из беды сына Бэйлфаера было и еще кое-то: желание увидеть Питера и задать ему вопросы, на которые она до сих пор не могла найти ответ. Поэтому, когда они добрались до лагеря Пэна, Венди простилась с остальными, оглядывая некогда знакомые ей места, и направилась к своему старому домику на дереве, гадая, стоит ли он еще на своем месте. Так оно и было. А у подножия лестницы ее ждал Питер Пэн. Когда девушка увидела его, у нее перехватило дыхание. На нем был его прежний, зеленый наряд, только кожа казалась немного бледнее, мерцая в свете луны. Венди вышла на поляну, и их взгляды встретились: от нее не укрылись эмоции, отразившиеся на его лице, даже если он и пытался спрятать их под маской. Он поднялся — в Неверленде он всегда казался выше — пристально глядя ей прямо в глаза — Венди показалось, что прошла целая вечность. — Они прислали тебя сюда, — произнес он несколько мгновений спустя, и голос его немного дрожал. Венди и не пыталась ему лгать. — Да. Он сглотнул, стискивая от злости зубы. — Они послали тебя сюда, чтобы отвлечь меня? — Нет, — ответила она, — я пришла, потому что они думают, что я смогу с тобой договориться. Убедить тебя вернуть им Генри. На этих словах Питер презрительно фыркнул: — С какой стати они думают, что ты можешь убедить меня? — Потому что они говорят, я — твоя слабость. В этом и заключался ее план: обвести его вокруг пальца, так чтобы он не понял, где правда, а где ложь. Но вместе с тем Венди хотела увидеть, как он воспримет ее слова: станет ли он все отрицать или согласится. Юноша нахмурился и, скрещивая руки, произнес: — У Питера Пэна нет слабостей. — Именно так я им и сказала. Питер с гордостью улыбнулся ее словам. — Прекрасный ответ. Венди рвано втянула воздух: сколько раз она представляла себе эту встречу, тщетно пытаясь выкинуть его из головы. А теперь он стоял перед ней, а она словно дар речи потеряла. Он казался таким сильным, особенно на фоне окружающей его природы, которая в тот миг будто была с ним единым целым, и Венди на мгновение почувствовала себя той самой глупой девчонкой, что так давно, ничего не знающая, беспечная и наивная, впервые оказалась на острове. Неведомая сила всегда притягивала ее к Пэну — она всегда это чувствовала, но никогда прежде так остро как сейчас — он смотрел на нее, а в его темных глазах сверкало тщательно выверенное высокомерие. — Что тебе нужно от Генри Миллса? — спросила она, наконец. — О, у меня на него большие планы, — усмехнулся Питер, — он ведь особенный. — Но ему здесь не место, — настаивала Венди. — Это еще почему? — Потому что…. Потому что у Генри есть семья, которая его любит — он не один из твоих Потерянных! Губы Питера скривились в презрительной усмешке: — Ну да, семья-то у него есть, да еще какая, — сказал он, — ты сейчас имеешь в виду его отца, который о нем и знать не знал еще год назад, или «Злую Королеву» — его мамашу, которая всю жизнь только и делала, что лгала ему и пыталась убедить в том, что он не в своем уме, или же ты говоришь о матери, которая отказалась от него, а теперь снова обманывает его? Да чудо, что мальчишка не оказался в Неверленде раньше. Венди слушала его молча, чувствуя, как с каждой секундой теряет уверенность в себе — куда подевалась та нежность, проблески которой она только что видела своими глазами? Где теперь ее власть над ним, на которую она так рассчитывала? Может, все это было только в ее воображении и все это — лишь часть изощренной игры, в которой он будет победителем, а она останется в дураках? Питер тут же уловил ее мысли. — Что? — спросил он. — Почему ты оставил меня там, в Сторибруке? Вот он: вопрос, который не давал ей покоя с тех самых пор, как она видела его в последний раз. Питер напрягся, а его привычная маска самодовольства сошла с лица, уступая место удивлению, сожалению и нерешительности. — Я ведь была готова пойти за тобой, — дрожащим голосом продолжала Венди, — почему ты исчез? Что произошло? — Может, ты мне надоела. — Я тебе не верю. — Что? — Я сказала, я не верю тебе, Питер Пэн, — повысила голос Венди, качая головой, — я не верю ни одному твоему слову. А теперь скажи мне правду. Скажи, что на самом деле заставило тебя передумать. Питер закусил губу. Весь его вид выражал беспокойство, досаду, но Венди не отводила глаз, намереваясь удерживать его внимание так долго как только возможно. — Что, мне нужно тянуть тебя за язык, Пэн? — ядовито усмехнулась она, — Или нам снова стоит сыграть в «Правду или действие»? — Нет. — Тогда скажи мне. Скажи мне правду, хотя бы раз в жизни. — Ты не хотела возвращаться сюда со мной. Она ждала этого ответа, надеялась на него, и все же его признание было для нее неожиданным. Питер сглотнул, с трудом справляясь с охватившим его волнением, но Венди продолжала: — Раньше тебя это не останавливало. — Знаю, — подтвердил Пэн, — но не в этот раз. Ты плакала тогда, и мне было больно. Венди затаила дыхание, казалось, что и Пэн был поражен своими собственными словами. Он замолчал, в волнении отводя глаза — сейчас он выглядел совершенно измученным. — Тебе было больно, — тихо повторила она, — но почему? — Я не знаю, — сейчас его голос был полон горького раздражения, — я не понимаю… я никогда не понимал, почему все так. Почему это происходит раз за разом… — Почему «что» происходит? — мягко спросила Венди, — Питер, ты можешь мне все рассказать. Пожалуйста, расскажи. Но он не поднимал на нее глаз — ему было слишком больно — девушка закусила губу, колеблясь, прежде чем подойти к нему ближе. Он удивленно посмотрел на нее, стоило ей только положить руку ему на плечо, и тут же инстинктивно, не подчиняясь собственной воле, его ладонь коснулась ее руки. Он закрыл глаза, судорожно выдыхая, и отчаянно покачал головой: — Венди, — прошептал он, — Венди… Он открыл глаза, бережно касаясь ладонью ее щеки, и девушке стоило больших усилий удержаться и не ответить на его ласку. — Скажи мне, — с нежностью попросила она, надеясь, что это чувство поможет достучаться до его сердца, — Питер… Он гладил ее по щеке, глядя на нее будто зачарованный, и вместе с тем в его глазах отражалось бесконечное страдание. Его взгляд упал на ее губы — он хотел поцеловать ее, мучительно жаждал этого, но лишь провел по ним кончиками пальцев. Он тосковал по ней — это было понятно без слов. Не важно, телом или душой, но он тосковал. — В ту ночь, когда ты пришел к Спасительнице, — прошептала она, — ты ведь говорил со мной, пока я спала? — Да. — Почему? — Я не мог иначе. Я скучал по тебе. Венди не могла вымолвить ни слова. Его признания, его прикосновения кружили ей голову, не давая принять решение: броситься ли ему на грудь или убежать прочь. Он увидел столь знакомое ему мучительное сомнение на ее лице, и наклонился, все еще бережно касаясь пальцами ее щеки. — Скажи, что ты вернулась не только для того, чтобы спасти Генри, — прошептал он, — скажи, что ты вернулась и ко мне тоже. Я ведь знаю, что это правда, Венди… скажи мне. Щеки девушки пылали, а сердце отчаянно билось в груди, в то время как она буквально разрывалась между гордостью и правдой. Она могла бы возразить ему — потому что она пришла сюда за Генри, хотела спасти его — ведь у нее было достаточно причин, чтобы вырвать мальчика из рук Пэна. Признать его правоту было разумнее, если, конечно, она хотела отвлечь его, но вместе с тем притворяться и лгать ему ради той благой цели — означало бы лгать и самой себе. Она обманула бы себя, если бы призналась себе, что в этот момент не хотела быть здесь, под сенью деревьев Неверленда, рядом с Питером Пэном. — Да, — прошептала она, закрывая глаза, — я скучала по тебе. В этот самый момент она поняла, что не просто скучала по Джеймсу и тем его чертам, что видела в Пэне. Она скучала по Питеру. Юноша не стал терять времени. Он приподнял ее за подбородок, накрывая губы своими и вовлекая в неистовый страстный поцелуй. Он будто выпивал ее до дна, как человек, долгие годы лишенный хотя бы капли воды. Венди ответила на его поцелуй с не меньшей страстью, пытаясь оправдать свой поступок необходимостью отвлечь его внимание. Пока ей удавалось убедить в этом саму себя, она могла справиться с чувством вины. Вскоре его пальцы запутались в ее волосах, и он прервал поцелуй, обнимая ее и обхватывая за талию другой рукой. Он прижался губами к ее лбу, а потом наклонился, зарываясь носом в ее волосы. — Венди, — его голос сейчас был похож на всхлип, — моя милая, милая Венди… Отчаяния в его голосе было достаточно, чтобы сердце девушки сжалось, и она прижалась щекой к его груди, словно пытаясь найти утешение в его руках. Ее хрупкая маленькая фигура на удивление идеально подходила его высокому и статному телу, и он обнял ее с той легкостью, которая могла быть присуща только их отношениям. Юноша оставил на ее волосах невесомый поцелуй, а затем осторожно коснулся ладонью щеки, заставляя поднять на него глаза. — Останься в Неверленде, — прошептал он, снова целуя ее, — останься со мной, Венди. Сердце вновь болезненно сжалось, и девушка закрыла глаза, с трудом выдыхая: — Питер… — Я знаю, — пылко перебил ее он, — сейчас ты не хочешь. Но когда я верну острову былое величие, Венди, он будет великолепен. Он будет прекрасен как и раньше. И тогда ты сама захочешь здесь остаться. Навсегда. — Как ты собираешься это сделать? — Венди посмотрела на него. Питер перевел взгляд на девушку, внимательно изучая каждую черту ее лица. Его длинные пальцы бережно гладили ее волосы, а потом переместились на щеки. — Мне нужен не Генри Миллс, — в конце концов, произнес он, — а его сердце. Сбитая с толку его признанием, Венди в смятении переспросила: — Его сердце? Зачем тебе нужно его сердце? — Потому что именно у него сердце Истинно Верующего, — ответил Питер, — и мне оно нужно, чтобы спасти Неверленд. — Но почему ты должен спасать Неверленд?  В ответ на это Питер улыбнулся, но его улыбка была полна горечи и боли: — Из-за тебя, Венди. Из-за тебя. Неверленд, много лет тому назад Когда Питер Пэн был маленьким, он выпал из своей колыбели. Он кричал несколько часов, прежде чем мать заметила его и положила обратно. В этом ребенке с самого начала было что-то, что заставляло его родителей держаться от него подальше: слишком большие уши, слишком выразительный взгляд, слишком пронзительный плач. Вскоре они стали задумываться о другом малыше, что смог бы заменить им сына, который так их разочаровал. Никем не любимый, вечно печальный мальчик был счастлив лишь в своих снах, улетая в дальние дали, куда дети отправлялись лишь по ночам. А вскоре, когда он начал подрастать, мальчишка понял, что не хочет расставаться с теми краями. Однажды поутру он решил не просыпаться и остаться там. В тех землях обитал дух. Тень — дух этого волшебного края — сказала мальчику, что тот не может остаться здесь навсегда. И поэтому Питер Пэн вернулся домой, где и узнал, что у его родителей родился другой ребенок, а его старую спальню переоборудовали в библиотеку. О нем просто-напросто забыли. Питер вырос, а тот, второй малыш, был милее, красивее, интереснее, чем он. Этого ребенка любили, в отличие от Питера, которому так и не удалось добиться ни любви, ни привязанности своих родителей. Теперь они рассуждали лишь о том, какую пользу он мог им принести, в какую школу он отправится, какую работу получит в будущем — но Питеру все это было совершенно не нужно. Всем своим существом он противился даже мысли об этом. Он не хотел взрослеть, не хотел становиться таким же бесчувственным и не способным любить, как и его родители. Его маленькое сердечко не могло этого вынести. И он вернулся в волшебный мир своих снов. Он хотел жить там, навсегда оставшись мальчиком. Тень сказала, что это невозможно. Остров был краем грез, но совершенно не был приспособлен для жизни. И все же Питер остался. Он становился все старше, пока однажды не уговорил Тень позволить ему остаться и обрести вечную молодость. Тень в итоге согласилась. Она предупредила, что ему уже никогда не вырасти, и что взамен ему придется питать магию острова чем-то очень ценным. Своим сердцем. Питер не раздумывал ни секунды. Он отдал свое сердце. И до тех пор, пока он будет предан этой земле душой и телом, в этих краях будет существовать волшебство, и на острове можно будет жить. Питер тут же согласился и назвал эту землю Неверлендом. Теперь она стала его. Он нарек его Неверлендом — краем, который никто и никогда не захочет покинуть. Долгие годы Питер беспечно проводил время с прибывающими на остров детьми. В основном это были мальчишки — девочек он нещадно изгонял. Они ему не нравились — все они напоминали ему мать, из-за которой он так часто и так горько плакал. Но каждый раз, когда его товарищи по играм улетали обратно, Питер злился, чувствуя себя совершенно одиноким. Превратившись в застывшего во времени ребенка, которого никто и никогда не будет воспитывать, поучать и направлять, Питер стал повелителем этого острова. Теперь он был связан с Неверлендом еще теснее, чем раньше, и вскоре пришел к решению, что никто из детей, прибывающих на остров, не должен его покинуть. Теперь он целиком и полностью повелевал островом, став источником его волшебства. Он позаботился о том, чтобы дети забыли о своих семьях. Позаботился о том, чтобы они остались с ним. Он стал жадным, жестоким — но вместе с тем оставался все таким же молодым и веселым. Питаемый волшебством и вечно юный, из ребенка он превратился в бога, и вскоре стал Королем этих волшебных земель, неустанно следящим за всем, что происходило в его королевстве — его власти ничто не угрожало. Силы его веры было более чем достаточно. Одним мановением руки он мог пресечь любую угрозу — и делал это смеясь и играючи. Ничто не могло тронуть его сердце, которое хранилось в Скале Черепа и было источником всего волшебства в Неверленде. А потом однажды Тень принесла в Неверленд Венди Дарлинг. Понимание пришло к Питеру позже. С самого начала он знал, что она отличается от Потерянных. Она не слушалась его приказов. Постоянно бросала ему вызов своим поведением — но вместе с тем в ней была та нежность и мягкость, что пробуждали в Питере давно забытые чувства. Иногда его взгляд задерживался на ней слишком долго, или он внимательно вслушивался, пытаясь различить ее звонкий мелодичный голос среди шума смеющихся мальчишек. Он быстро понял, что ей приятно общество Феликса, и это его злило. Феликс был ему ближе всех остальных мальчишек (как и Питер, он был сломлен своим далеким детством), но наблюдать, как при виде Феликса лицо Венди озаряет улыбка, и как она с радостью проводит с ним время, было мучительно больно. Ее общение с Крюком юношу тоже не радовало. Он хотел, чтобы все ее внимание принадлежало ему одному. Хотел, чтобы она играла именно с ним, улыбалась только ему. Хотел, чтобы она сама желала быть рядом с ним. С тех самых пор все и началось. В первый раз он почувствовал это, когда учил ее летать — он держал ее на руках, видел ее благоговейный взгляд, светящиеся от радости глаза, вдыхал легкий аромат ее кожи — и растерялся. На мгновение он позволил себе забыть о Неверленде. Когда его ноги коснулись земли, Питер почувствовал порыв холодного ветра. Так остров отозвался на его мысли и чувства. И он испугался. Всю ночь юноша летал над островом, размышляя, чувствуя, как что-то внутри него меняется — равно как и вокруг. Но этого допустить он не мог. На следующий день, когда он увидел, что Венди спит прямо рядом с Феликсом, боль в груди стала лишь острее — к его явному неудовольствию. И он отправился вместе со своим другом на поиски ответа — в Скале Черепа они нашли Тень. Непреклонным голосом Тень напомнила Пэну, что его сердце должно принадлежать Неверленду полностью, иначе все здесь обратится в пепел, стоит только волшебству выйти из-под его контроля. Пэн бежал из пещеры прочь — в ярости и отчаянии — быть того не может! Чтобы после всех долгих лет правления бесстрашный и непобедимый король Неверленда лишился своего трона из-за какой-то девчонки — этому не бывать. Эти мысли вызывали в нем лишь гнев и неприязнь. Он понял, о чем говорила Тень. И о чем она промолчала. Если ты отдашь свое сердце кому-то, значит, ты заберешь его у Неверленда. Неужели Тень намекала на то, что Питер Пэн, вечный мальчик, на самом деле отдаст свое сердце кому-нибудь? Неужели есть кто-то, кто этого заслуживает? Отдать свое сердце означало полюбить, а сама мысль об этом была для Питера оскорбительна. Полюбить значило повзрослеть. А уж этого он точно не собирался допустить. Когда Питер вернулся на остров, Венди была на корабле Крюка. Пэн чувствовал, как все внутри него кипит. Крюк был взрослым, и, наверное, не будь он полной противоположностью Питера — мальчишка бы вряд ли оставил его на этом острове (к тому же, Крюк хотел позаботиться о кое-ком, с кем сам Питер предпочитал не встречаться). Но Питер не был дураком — и ему было прекрасно известно, что Крюк в чем-то его превосходил, и Пэна раздражала мысль о том, что пират может предложить Венди то, чего нет у самого Пэна — пусть мальчишка и с трудом понимал, что именно сам имеет в виду. Когда Венди вернулась, он выместил всю свою злость на ней. А затем, девчонка сама подлила масла в огонь, сказав, что хочет вернуться домой. Питеру казалось невероятно глупым, что кто-то на самом деле может хотеть вернуться домой, поэтому он никогда не воспринимал всерьез плач мальчишек по ночам. Эти рыдания казались ему нелепыми и глупыми — ведь от них так легко было избавиться. Он считал, что держит их на острове ради их собственного блага — он был слишком эгоистичен и слишком инфантилен, чтобы хотя бы на мгновение допустить, что это правда. Но когда Венди закричала, что хочет вернуться домой, ее слова наполнили сердце Пэна яростью и вместе с тем разочарованием. Сама идея была ему невыносима — как можно хотеть вернуться домой? Чего ей здесь не хватает, раз она с таким упорством хочет отсюда сбежать? Ему и в голову не приходило, что причиной мог быть он сам. Венди Дарлинг все время приводила его в смятение — в результате он и сам не понимал, что ему от нее нужно, и все равно с невиданным упорством пытался найти ответ. Он повел Потерянных Мальчишек на войну против пиратов. И он испытал мрачное удовольствие при виде того, как сабля одного из морских волков рассекла лицо Феликса. Тот стоически перенес боль, признав в ней немое заслуженное наказание. Взгляд, которым обменялись друзья, в то время как лицо Феликса заливала кровь, скрепил их дружбу крепче любых родственных уз. А потом Крюк произнес те самые слова. Подтвердил то, о чем говорила Тень, и Питер с ненавистью понял, что его слабость оказалась выставлена на всеобщее обозрение, оказалась столь очевидной, что даже Крюк смог ее заметить. «Может, все-таки пора нашей славной мисс Дарлинг отправиться домой», произнес пират. И хотя эти слова привели Питера в бешенство, и он готов был выпотрошить мужчину только за то, что он их произнес, юноша прекрасно понимал, что он прав. В ту ночь он впервые возненавидел Венди Дарлинг. Возненавидел ее за то, что она внесла сумятицу в его простую беспечную жизнь, за то, что бросила ему вызов, за то, что понимала, что ей, как и ему, есть место в Неверленде. Возненавидел за то, что сам он дрожал от ужаса при одной только мысли, что больше никогда ее не увидит. Но для него Неверленд всегда был на первом месте. Его преданность острову брала верх над любым его желанием в отношении этой девчонки. И он отослал ее прочь, и больше не думал о ней. Все вернулось на круги своя. По крайней мере, поначалу. Сначала о Венди ему напомнило мерцание крыльев феи. Потом — лицо русалки, затем развевающиеся паруса Веселого Роджера посреди лазурного моря — и внезапно он осознал, что ему не хватает этой девушки, не хватает ее звонкого смеха. Даже игры не помогали забыться и перестать думать о ней — Питер все больше и больше злился и переживал. И Неверленд вновь начал меняться. Питер тут же заметил это, равно как и все его волшебные обитатели. Питер снова в отчаянии отправился к Тени: теперь он не понимал ничего. Он отослал девчонку прочь, выбрал Неверленд, устранил проблему. Так почему же этого оказалось недостаточно? Вскоре Питеру стало ясно, что придется искать другое решение. Он взял с собой Феликса и в поисках ответа отправился в другой мир. Он нашел Провидицу, которая рассказала ему, что ответ кроется в Сердце Истинно Верующего. Она передала ему рисунок — на нем был изображен мальчик, и сказала, что именно его сердце поможет вернуть волшебство в Неверленд. Поначалу Питера оскорбил тот факт, что его самого уже недостаточно для Неверленда. Но перед лицом неизбежного он не мог продолжать упорствовать: он видел, что остров меняется, сердцем чувствовал малейшие перемены в своем королевстве. И решил, что все это — не конец, не поражение, а лишь новый брошенный ему вызов, новая игра, в которой он обязан победить. И он отправил Тень на поиски Истинно Верующего. Тень решила, что нашла его в Лондоне, в лице Бэйлфаера. Вот почему она вернулась вновь — Питер и не думал возвращать Венди или ее братьев. Он и слышать о ней ничего не хотел. Тень должна была забрать лишь Бэйлфаера, что она и сделала. Конечно же, он оказался не тем, кто был нужен Пэну, хотя и был очень похож на мальчишку на рисунке, но Питер продолжал верить, что ему удастся найти Истинно Верующего. Тень продолжала свои поиски, принося на остров все новых мальчиков. Тем временем Питера начало одолевать беспокойство. Он хотел вернуть Венди — а он привык получать желаемое. И со временем он начал верить, что ей и правда необходимо вернуться сюда — если уж так вышло, что какая-то часть его сердца теперь отдана ей, вряд ли он сможет посвятить себя Неверленду целиком, если ее здесь нет. По большому счету, он был эгоистом, очень большим эгоистом, свято верившим в свою неуязвимость. Он отправил Тень за Венди. Она вернулась с тремя Дарлингами, и в этот раз Питер вознамерился не отпустить ни одного из них. Ему нравилось повсюду их преследовать. Это казалось ему игрой, игрой, которую он раз за разом выигрывал. Все это позволяло быть ему рядом с ней, пусть и не слишком близко — этого он не мог себе позволить, убеждая себя, что не хочет большего. Юноша все время то тянулся к ней, то отстранялся как можно дальше — она интересовала его, ее поступки производили на него впечатление, но в то же время она жутко раздражала и расстраивала его. Он хотел, чтобы она стала его, хотел, чтобы она подчинялась его правилам, но вместе с тем то, как яростно она временами давала ему отпор, заставляло его сердце трепетать в восхищении. Игра была забавной. Но однажды она убежала от него, и ее едва не утопили русалки — в наказание он перерезал горло одной из них. Если бы они напали на одного из Потерянных, он бы поступил так же (потому что никто не имеет права прикасаться к тому, что принадлежит Пэну), но в тот раз видя кровь на своих руках, он испытал странное чувство облегчения, смешанного с местью. Он бросил безжизненно повисшее на нем тело морской девы в воду без тени сомнения и сожаления. Вскоре после этих событий Венди удалось найти Бэйлфаера. Он видел, как она обнимает мальчишку, как с нежностью проводит по его щеке — и чувствовал, как в нем разгорается пламя, которое, как он думал, ему удалось погасить. Он буквально вырвал ее из рук Бэя, прекратил все игры и вернулся к излюбленному методу — угрозам. Не имея сердца, не обладая ни малейшей степенью сознательности, Пэн вряд ли осознавал всю чудовищность своих поступков, хотя и понимал, что то, что он делает — результат его злости и эгоизма. Но ему было все равно. Потому что как смела она, как смела она отвергать его раз за разом? Он был Королем Неверленда — его могуществу не было равных нигде, даже в других мирах, а она не обращала на него никакого внимания. Она не уважала его, он ей не нравился, она убегала от него — все это злило его, заставляло задумываться и задаваться вопросами — но Питер Пэн отказывался признать это даже перед самим собой. Его волнение приводило к новым переменам в Неверленде. Он знал, что пока Истинно Верующий не оказажется в его руках, ему придется успокоить свое сердце, чтобы вновь вдохнуть волшебство в этот остров. Пока он еще не потерял над ним контроль. Он попытался понять, почему она не была счастлива здесь, с ним. Она говорила, что скучала по дому. И он решил попробовать еще раз — быть с ней добрее. Он построил домик на дереве. На некоторое время между ними воцарился мир, и Пэн был доволен. Он был готов довольствоваться тем, что имел. До тех пор пока Венди не предала его. Он доверял ей, дал ей то, чего не давал никогда и никому прежде — что-то, что принадлежало ей одной, место, где она не принадлежала ему, здесь, в Неверленде — а она использовала свой дом для того, чтобы обвести его вокруг пальца и спрятать здесь маленькую глупую фею. Пэн был в ярости, чувствуя себя полным дураком, из-за того что позволил себе быть таким мягкотелым, таким непохожим на себя настоящего. Питер Пэн не идет на компромиссы: ни с ней, ни с кем бы то ни было. Поначалу он испытывал странное садистское удовольствие, видя ее в клетке словно пойманную плененную птицу, но потом на смену удовлетворению пришла боль. Он освободил ее, попытался вернуть тот хрупкий мир, установившийся между ними, когда отвел ее полюбоваться рассветом. — Я знаю, что ты хочешь уйти, — произнес он, обнимая ее сзади и вдыхая ее сладкий запах, который сводил с ума — он так хотел стать для нее чем-то бóльшим, — но я не могу тебя отпустить, Венди. Не могу. Потому что он и правда не мог. Потому что когда ее не было рядом, он не находил себе места. Он испытывал горечь, боль, и Неверленд, чувствуя это, страдал вместе с ним. А он никогда, никогда не предаст свое королевство. Однажды вечером она снова заговорила о Бэе (этот неугомонный мальчишка, который на свою беду был слишком умен, слишком многое знал о волшебстве, который раз за разом ускользал от него — хотя Питер никогда этому не препятствовал, отказывая ему в праве называться Потерянным, а значит, все время быть на виду у Венди). В мягком свете пламени лагерного костра она сказала Пэну, что любит Бэйлфаера. Эти слова были для него невыносимы — он всем своим существом противился любви, и вместе с тем хотел, чтобы она испытывала такую привязанность к нему, и только к нему. И он заставил ее поверить в смерть Бэйлфаера, ничуть об этом не сожалея. После той ночи, она садилась рядом с ним каждый вечер, и он был этому рад. Наконец. Но ей снова удалось его провести. Она сбежала с острова — когда он узнал об этом, небеса Неверленда разверзлись, и впервые за все время существования острова разыгралась страшная буря. Небеса грохотали гневом Пэна, а сам он летел за ней, в Зачарованный Лес, где внезапно его настигло проклятие Злой Королевы, ровно за секунду до того, как ему удалось схватить Венди и вернуть ее в клетку. Когда Пэн исчез, и сердце его осталось где-то слишком далеко от Неверленда, привычный мир начал разрушаться. Мальчишки начали уходить один за другим — Бэйлфаер нашел способ как это сделать. Феликс трудился не покладая рук, чтобы спасти угасавшее королевство. Но именно возвращение Пэна, годами позже, вновь вдохнуло в этот остров жизнь. И все же даже его возвращение не могло полностью исцелить раненое сердце Неверленда. Потому что сердце самого Питера было разбито навеки. Когда проклятие пало, Питер возненавидел Венди еще сильнее чем раньше. Ему казалось, что она уничтожила его. По ее вине оно коснулось и его, и именно в ее власти в конечном итоге он оказался в Сторибруке. Рядом с ней он стал уязвимым, стал слабым, таким болезненно-настоящим Джеймсом — он обещал ей то, чего Питер Пэн не предложил бы никому и никогда. Потому что Джеймс Янг любил Гвен Берри, а теперь Питеру Пэну остались воспоминания об этой любви, но уже к Венди Дарлинг. От этого чувства ему было не скрыться — оно заставляло его страдать, сгорать от желания, и он ненавидел его всем сердцем. Теперь его терзали воспоминания о ее прикосновениях, поцелуях, о любви — и первым, что он испытал, было отвращение — как будто это чувство пятнало его всесильную безупречную душу. Он хотел, чтобы Венди страдала. Хотел, чтобы она заплатила за все. И вместе с тем он не мог и помыслить о том, чтобы вернуться в Неверленд без нее. Но вдали от своего острова он был слаб, бессилен, вот почему ему сначала пришлось вернуться туда одному — он еще не был готов сражаться, если ему придется забрать ее силой. Каждая секунда, проведенная рядом с ней, была самым настоящим искушением, искушение превращалось в ярость, ярость — в презрение. Он знал, что она любит его (так глубоко, так слепо, так глупо — как и Пэн, Венди сама попала в ловушку), и поэтому пользовался ее чувствами, причиняя ей невыносимую боль. Он хотел, чтобы она проиграла. Хотел, чтобы она страдала куда больше, чем он сам. Когда он вернулся в Неверленд, он увидел, что солнце покинуло эти края, а лес лишился всех своих красок. Внутри юноши что-то надломилось, но перемены придали ему еще больше уверенности. Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы вернуть утраченное волшебство, но теперь не хватало еще кое-чего — он больше не мог летать, потому что на острове не осталось пыльцы. И он пообещал себе, что исправит и это. Потому что Питер Пэн никогда не проигрывает. В то время как он был занят тем, что вновь вдыхал жизнь в умирающий Неверленд, делая его краем волшебства — каким он и был раньше, его гнев к Венди постепенно проходил, медленно уступая место чувству утраты — она была нужна ему. Он хотел, чтобы она была здесь — теперь ему не хватало ее больше чем когда-либо. До того, как на них пало проклятие, он хотел видеть ее рядом, наслаждаться ее улыбкой, и даже злостью, горячей и обжигающей, но теперь оказалось, что он хочет большего. Он тосковал по ее ласкам, ее поцелуям, ее телу — он тосковал по тому, что Гвен была его, во всех смыслах этого слова. Ему так не хватало ее полных любви глаз. Он просыпался по ночам, мучимый желанием, удовлетворить которое был не в силах, даже собственными руками. Влечение к Венди поглощало его целиком. И вскоре он восстановил свои силы и был готов вернуться в Сторибрук и забрать Дарлингов с собой. Когда он встретился с ней снова, девушка предложила ему игру, и он согласился. Он вынудил ее поцеловать его — и этот поцелуй был для него как глоток свободы для пленника — ему казалось, что это безумное вожделение, наконец, начало ослабевать. Она сказала, что вернется на остров вместе с ним, если он отпустит ее братьев, и он согласился, соблазнившись идеей, что теперь она будет послушна, думая, что этого будет достаточно, чтобы наконец приручить ее навсегда. Но потом случилось невозможное. Пэн и раньше не мог вынести ее слез — они пробуждали что-то, как казалось, навсегда погребенное, но в ту ночь, когда она с горечью и с трудом сдерживаемыми рыданиями пообещала остаться с ним, его сердце едва не разбилось. Он понял, что каким-то образом еще с тех самых пор как он был Джеймсом, если страдала она, то и он страдал вместе с ней. Во власти проклятия, не отягощенный вечной молодостью, он позволил себе полюбить. Он был Питером Пэном, и вместе с тем не был им. Он был самим собой, но чего-то внутри него не хватало. Неведение позволило Джеймсу открыть в себе новые стороны, которые Пэн тщательно прятал ото всех, даже от самого себя. Постепенно Джеймс учился любить, учился уступать. И эти воспоминания, от которых невозможно было избавиться, достались и Пэну. Он остался один на один с любовью — чувством, которое как он думал, никогда не было ему свойственно, которое лишь уничтожало его. Именно любовь заставила его тогда улететь из Сторибрука. Он сказал Феликсу, что должен сосредоточиться на том, как заманить Истинно Верующего в Неверленд. Он сказал, что Венди Дарлинг лишь отвлекала его и что с ней можно повременить. Он солгал. Даже если он и скучал по Венди, какая-то его часть оставалась спокойной и безмятежной как и прежде. Как будто то, что он делал во благо острова, позволяло ему сохранять спокойствие. Но эта часть была настолько мала и находилась так глубоко внутри, что он едва ли ощущал это. В конце концов, он пообещал себе, что найдет способ вернуть ее — он вернет Неверленду былое величие, после чего она сама захочет вернуться. Она захочет окунуться в прозрачные воды сияющего моря, под мягкими лучами солнца — она снова будет ему улыбаться, будет прикасаться к нему — будет его любить. Но вскоре его мысли о Венди отошли на второй план и лишь смутно маячили где-то далеко: несмотря на все усилия, остров умирал, а Питер Пэн теперь знал, где найти Истинного Верующего. Он сам нашел его: это был Генри Миллс, и он был в Сторибруке. Когда он сможет заполучить сердце мальчишки, все вернется на круги своя. И может быть, как знать, после всего этого Пэн сможет поддаться искушению и позволить себе любить Венди Дарлинг до конца дней.