О разбитых сердцах и пробуждении (Of damaged hearts and awakenings)

Краткое содержание Венди пытается пережить случившееся в Скале Черепа.

Тяжелое сбивчивое дыхание, стук падающих камней и грохот рушащихся скал — вот и все, что слышала Венди в последующие несколько минут. Все происходящее было словно в дымке, и даже потом она так и не могла вспомнить, как вновь оказалась на корабле вместе с Бэйлфаером и его отцом. Время как будто остановилось. Единственное, что она понимала, так это то, что они плыли на Веселом Роджере, а вокруг бушевало беспокойное море. Первое ее отчетливое воспоминание — лицо Феликса, который молча смотрел на уходящий в морскую пучину остров на горизонте. Вскоре он повернулся к ней, и их взгляды встретились. Стоило ему увидеть ее глаза, как он тут же все понял. Все было написано у нее на лице. Девушка заметила, как Феликс сжал челюсти, а его глаза потемнели — он отвернулся и Венди не увидела, как задрожали его губы. Он все знал. Венди понимала, что сейчас или разобьется ее сердце, или ее полностью поглотит оцепенение. По мере того как они оставляли остров позади, воды моря становились все тише. Венди подобно застывшей точеной статуе стояла на палубе глядя вдаль — поодаль от всеобщего веселья, а по бледным щекам медленно текли слезы. Они справились — им удалось вернуть Генри, расправиться с Питером Пэном, и теперь они возвращались домой… Но Венди не могла разделить ни их радость, ни их облегчение. Она все еще была в состоянии шока. В голове проносились сотни мыслей, но все они каким-то образом уступали место тихому безразличию, которое вот-вот грозилось обнажить зияющую в груди рану. — Венди. Из оцепенения ее вывел мягкий голос — она подняла глаза и увидела Бэйлфаера. Он с нежностью положил ей руку на плечо — и хотя в его глазах девушка видела сострадание, лицо мужчины светилось счастьем от воссоединения со своим сыном. — Ты в порядке? — спросил он. — Да, — машинально ответила она. Она посмотрела на старого друга и почувствовала легкий укол боли, вины от того, что была с ним так холодна. — Я в порядке, — пробормотала она, — прости — я подвергла тебя опасности. И твоего отца тоже. Она говорила тихо, спокойно, как будто задумавшись о чем-то. Бэйлфаер тут же покачал головой. — Эй, — произнес он, — во-первых, то, что ты оказалась в опасности — наша вина — не переживай. Если честно, будь я на твоем месте… я бы тоже попытался. Венди затихла, сглотнула и покачала головой. — Послушай, Венди, — продолжил Бэй секунду спустя, — я знаю… я знаю, что тебе было нелегко. Если бы я мог сказать хотя бы что-то — если бы я мог хоть что-нибудь сделать… — Я знаю. Все хорошо. Все позади — все закончилось. Пэн мертв. Мы победили. Собственный голос казался ей таким далеким, и даже незнакомым, но она не расплакалась. Слез больше не было. Глядя на нее Бэйлфаер забеспокоился еще больше. — Не волнуйся за меня, — тихо сказала она, — твой сын снова рядом — ты должен радоваться. Иди к Генри — со мной все будет хорошо. Обещаю. Она выдавила из себя улыбку. Девушка видела, что ее друг разрывается между жалостью к ней и желанием побыть со своим сыном. Наконец, Бэйлфаер кивнул. — Если я тебе понадоблюсь, зови, договорились? — Договорились. Она снова ему улыбнулась, но тут же отвела взгляд, стоило ему пойти к своей семье. Холодный ветер, дувший с моря, пробирал до костей. Ночь, в которую они покидали Неверленд, была темна, темнее чем когда-либо еще. Чернота ночного неба грозила поглотить хрупкую девушку, что тщетно всматривалась в пустоту. Тинк была следующей, кто робко подошел к ней — ее взгляд был полон сочувствия. Венди натянуто ей улыбнулась, с трудом сдерживая эмоции, которые так и рвались наружу сквозь вынужденное безразличие, пока фея с грустью смотрела на нее. — Венди, — сказал Тинк, — ты… — Все хорошо. Все будет хорошо. — Мне жаль. Венди посмотрела на падшую фею, на мгновение задумавшись, как сильно они обе изменились со дня их первой встречи. Годы на острове не прошли для Тинкербелл бесследно — она ожесточилась, отчаянно сражаясь за свою жизнь, но все равно сохранила ту теплоту и нежность, которые так нравились Венди. Но сейчас даже это не могло принести девушке успокоение. — Если бы я все еще была феей, — продолжала Тинк, — я бы нашла… что-нибудь, какое-нибудь заклинание, чтобы тебе стало легче. — Ты все еще фея, — тихо ответила Венди, — пусть и без крыльев. Я всегда верила в тебя, Тинк. Едва заметная мягкая улыбка заиграла на губах феи: — Я знаю, — с нежностью произнесла она, — если я могу тебе чем-то… — Спасибо, — перебила ее Венди, — но ты ничего не можешь сделать. Маленькая ладонь Тинкербелл легла на плечо Венди, и едва заметно сжала его. — Боль пройдет, ты сама знаешь, — прошептала она, — ты справишься, Венди. Теперь ты свободна. Вкус свободы никогда еще не был таким горьким, но Венди послушно кивнула, все еще не в силах до конца понять слова феи. Тинк бережно похлопала ее по плечу и ушла. После того как Генри отправили спать в каюту капитана, к Венди подошел Крюк. Она стояла у штурвала, задумчиво глядя на него и вспоминая, как увидела корабль впервые. — Здравствуй, милая. Низкий приглушенный голос капитана раздался где-то позади. Венди обернулась и увидела, что глаза Киллиана Джонса пристально смотрят на нее. Он и не пытался делать вид, что оплакивает Пэна (хотя, где-то в глубине какая-то часть его души скорбела об этой потере). Пират просто смотрел на девушку с молчаливым пониманием. Он достал флягу и поднес палец к губам. — Не говори никому, — на его губах появилась едва заметная заговорщическая улыбка. Венди хотела было рассмеяться, но, как оказалось, разучилась это делать. Она взяла флягу, колеблясь (в конце концов, она уже давно не подросток — она прожила на этом свете слишком долго), но уже в следующее мгновение вернула ее Крюку, качая головой. — Спасибо, не хочу, — сказала она. — Уверена? Выпивка помогает. Она заглушает боль. — Спасибо, но нет. — Как пожелаешь. Он кивнул, отвесил ей легкий поклон, и затем удалился, чувствуя, что девушка хочет побыть одна. Он был не из тех, кто обсуждает чью-либо боль, будь она его собственной или чужой. В любом случае ему было нечем ей помочь. По большому счету Венди хотела поговорить только с одним-единственным человеком. Только он мог понять, пусть и не до конца, каково ей сейчас. Она взяла флягу с водой, пошла к другому борту и села рядом с Феликсом. Он свернулся в углу, один, вдали от остальных мальчишек — большинство из них сидели, прижавшись друг к дружке, и размышляли о том, какие семьи их ждут, в то время как другие оплакивали Пэна — Феликс же хранил молчание. Скорбь? Боль утраты? На свете не было слов, чтобы описать то, что творилось с ним. Когда Венди протянула ему воду, он посмотрел на нее, с трудом сдерживая клокочущую внутри ярость. — Не. Хочу, — произнес он привычным ровным голосом. Венди все еще сидела рядом, чувствуя, как, наконец, начинают болеть ее ноги. Феликс даже не смотрел на девушку, пустыми глазами уставившись на палубу перед собой. Венди в оцепенении наблюдала за тем, как равномерно вздымается и опускается его грудь во время дыхания. — Он умер по моей вине, — вдруг призналась она, — они тебе рассказали? Феликс ничего не ответил — лишь стиснул зубы, но Венди знала, что он ее слушает. — Румпельштильцхен поставил его перед выбором — Неверленд или я, — продолжала она, — он выбрал меня. Это его и убило. В тот же миг Феликс посмотрел на нее — его взгляд был диким, полным негодования и боли: — Полагаю, ты довольна, да? — прошипел он. Сказать по правде юноша и сам не верил в свои слова, но он должен был дать выход своей боли и горечи, и Венди сейчас подходила для этого как нельзя кстати: девчонка, что заставила самого могущественного из всех пасть перед ней на колени. А девушка благодаря упрекам Феликса, наконец-то, почувствовала как из глубины ее внезапно очерствевшего сердца вырвались наружу самые что ни на есть настоящие живые чувства — она прищурилась, стиснув челюсти, и едва сдерживая негодование произнесла: — А с какой стати я должна горевать? Он преследовал меня, удерживал против моей воли, угрожал изо дня в день. Он сделал меня своей пленницей, шантажировал жизнью моих братьев — у меня есть все, все причины радоваться его смерти. — Вперед, — выплюнул Феликс, даже не пытаясь отвести горящие яростью глаза, — вперед, птичка-Венди, иди, пляши на костях Питера Пэна — только подальше. от. меня. — Он и тебе причинял боль, ты сам это знаешь, — горькие слова потоком лились из Венди — она обвиняла его, злилась, — и остальным мальчикам тоже. — Закрой. Свой. Рот. — Он делал что хотел, всегда, и плевать ему было, пострадает кто-то или нет. Он и тебя тоже заставлял страдать — неужели ты думаешь, что я ничего не понимаю, Феликс? Ты и правда считаешь, я не знаю, что этот шрам у тебя по его вине? Венди никак не могла остановиться, чувства горели огнем, сердце готово было разорваться от боли, обиды, чувства вины. Вины за то, что она любит его, за то, что он умер на ее руках, за то, что сейчас она больше всего на свете хотела, чтобы он был жив, за то, что она радовалась, что он мертв — все сразу. Слезы жгли глаза, а Феликс лишь смотрел на нее с негодованием. — Будь он здесь, он бы заставил тебя поплатиться, — прошептал он. — Но его здесь нет, — Венди едва не сорвалась на крик, — его здесь нет — и больше никогда не будет, Феликс. Никогда. Ее голос надломился, и она чуть не разрыдалась. Грудь сдавило, и девушка закрыла лицо ладонями. Рыдания безжалостно сотрясали ее. Она даже не успела ничего почувствовать — тело действовало быстрее разума. Феликс молча смотрел на Венди. — Я пыталась, — она подняла голову вверх — в глазах стояли слезы, — я пыталась — я пыталась его спасти… он любил меня. Все это время он любил меня, а я считала, что он не способен любить ничего и никого, но он любил меня, и умер за эту любовь, и я не понимаю почему. Ей было все равно, испытывает ли Феликс к ней жалость, сочувствует ли он ей. Она и не рассчитывала найти утешение. Ей просто необходимо было выпустить свои переживания наружу, выговориться тому, кто не будет пытаться убедить ее в том, что все к лучшему, что Питер в любом случае не принес бы ей счастья — все это было ей известно. Она все знала сама, но никакого облегчения это не приносило. — Ты никогда его не понимала, — тихо сказал Феликс, опустив глаза вниз, — не многим это было дано. — Тебе было, — прошептала Венди дрожащим голосом. — И то не всегда. Венди едва слышно всхлипнула, внутри все болело так, что она с трудом могла сидеть. Боль была просто невыносима, раздирала ее изнутри — и не было ни единого шанса ее унять. Феликс видел, как она сражается с подступающими слезами, как дрожит ее подбородок, как она прикусывает нижнюю губу, как по раскрасневшимся щекам катятся слезы. — Я не собираюсь тебя утешать, ты сама это знаешь, — резко произнес он, — плевать мне, что ты там чувствуешь. Он лгал, и она это понимала. Но его ложь не причиняла боли. Она смиренно приняла ее, качая головой и пытаясь сделать вдох: — Они все будут говорить мне, что его смерть — это благо, — пробормотала она, не обращая ни малейшего внимания на бессердечные слова Феликса, — они будут так говорить. — Думал, ты согласишься. — Он заслуживал шанс, — хриплым голосом произнесла она — слова застревали в горле, — он заслуживал шанс на… — На что? — горько усмехнулся Феликс, — на то, чтобы все исправить? Чтобы стать хорошим? Венди сомкнула веки — перед глазами одно за другим проносились воспоминания — как Джеймс обнимал ее, доверял ей, все те редкие мгновения, когда Питер был с ней нежен, ласков, когда он защищал ее, хотел ее, любил ее… — Он бы им даже не воспользовался, — наконец, произнес Феликс, пристально глядя на Венди, — ему не нужно было никакое искупление. Он такой какой есть. Он бы посмеялся над этой вашей добротой, плюнув ей прямо в ваши лица. Венди закрыла лицо руками, тяжело вздыхая — ее дыхание было тихим и частым. Она знала, что Феликс был прав. Даже если бы ей удалось вернуть Питера, даже если бы она его спасла, что было бы потом? Может быть, ей даже удалось бы затащить его в Сторибрук вместе с собой, но разве тот факт, что в его груди билось бы его собственное сердце, означал, что от этого он перестанет быть Питером Пэном? Скорее всего даже вся та любовь, что он к ней испытывал, не изменила бы его. Он остался бы таким же самонадеянным, опасным, безумным собственником. Он бы не имел ни малейшего желания мириться с миром, в котором оказался, то и дело пытаясь обратить его правила и законы в свою пользу, отказываясь подчиняться чему и кому бы то ни было. От Пэна не стоило ждать истинной любви, так сказала ей когда-то Тинкербелл, и с тех пор, казалось, прошла целая вечность. Но фея ошиблась, потому что Венди знала, что такое любовь Питера, хотя к несчастью она приносила больше горя чем радости. И все же он умер, и его отсутствие было невыносимо, и девушка не могла не вспоминать раз за разом о последних мгновениях, проведенных рядом с ним — он просил ее уйти, спасти свою жизнь, а признание в любви так и не слетело с его губ. Питер был рядом, всегда, всегда рядом, на протяжении всех этих лет — он преследовал ее, ревновал ее, любил ее — а теперь он умер. Он умер, и это случилось по ее вине, а он не произнес ни слова упрека. Его смерть оставила зияющую дыру в ее сердце — Венди казалось, что теперь она не знает, кто она без него. Но в целом, проще говоря, если оставить в стороне все свое негодование и нравственные принципы, ей просто было больно. Как будто она в одночасье лишилась руки или ноги. Феликс был прав: может быть, Питер остался бы таким же каким и был, может быть, он воспользовался бы шансом и изменился. Но эта неопределенность, терзающая мысль о том, что ради нее, он, возможно, решился бы на этот шаг, и ледяняще-холодная реальность, что теперь этого никогда не случится, на пару впивались в ее хрупкое сердце стальными когтями. Венди уронила голову на колени, и беззвучно заплакала. Феликс видел, как содрогается от рыданий ее тело, но не произнес ни слова — он смотрел на нее внимательно, будто пытаясь защитить. На другом конце палубы Злая Королева задумчиво наблюдала за девушкой, что сидела рядом с одним из Потерянных в темном углу. Она прикусила щеку изнутри, а потом повернулась к Румпельштильцхену, который смотрел куда-то вдаль, на горизонт, в то время как все остальные предвкушали возвращение в Сторибрук. — Так это и был твой план? — спросила она, — Заставить Пэна выбрать девчонку и тем самым обречь себя на верную смерть? — Да. — Как ты только мог быть так уверен, что он откажется от зелья? — Скажем так, даже если бы он его и выпил, Генри бы ему тоже больше не понадобился, — сказал Голд, — мой план не мог провалиться. — Но мы с тобой сейчас говорим о Пэне, — возразила ему Реджина, хмурясь, — он бы нас ни за что просто так не отпустил, даже если бы ему и не нужен был Генри. Скорее всего, он бы в любом случае отправился по нашим следам. — Давай назовем все это рискованной затеей. — Слишком уж опасен был этот риск. — Я знал, что он не выпьет эликсир, — невозмутимо заверил ее Голд, — я знал, что он выберет ее. — Ты знал, что он выберет любовь, — тихо произнесла Реджина, и в ее глазах блеснула печаль, — но как? Мужчина улыбнулся, не сводя глаз с горизонта. — Потому что рано или поздно, ее выбирают все. Чуть позже именно Бэйлфаер помог Венди встать на ноги. Девушка была бледна и совершенно измучена, но нашла в себе силы улыбнуться, когда он положил руки ей на плечи. Он приобнял ее и направился к сыну — Веселый Роджер покидал Неверленд — Венди не оборачивалась. Вскоре их корабль взмыл ввысь, купаясь в солнечных лучах — они возвращались домой, оставив волшебный остров позади — Венди зажмурилась, когда свет стал особенно ярким, и корабль плавно опустился с неба в гавань Сторибрука — городок медленно просыпался, встречая новый день. Еще издалека Венди заметила, что на пристани, рядом с доками толпятся люди. Она увидела Джона и Майкла, прижавшихся друг к дружке, затаив надежду, стоило им увидеть, как пиратский корабль плавно спускается с облаков на воду. Утренние лучи мягко согревали своим теплом, и хотя мысли о Питере все еще ледяным холодом сковывали сердце, Венди Дарлинг на секунду закрыла глаза, чувствуя, как в груди появляется надежда, сияющая на пепелище ее скорби. Она была свободна. Она была дома.