w.w.w.

      Мальчик-одуванчик.       Его просто нельзя обозвать иначе: на язык он острее, чем любой человек на планете, переплюнет самого язвительного придурка на раз-два, даже не пытаясь, так что, как ни старайся унизить самого Билла Сайфера, ни у кого это никогда не получится.       А у Диппера получилось.       Тот даже не старался, просто ляпнул первое, что в голову пришло, нелепое и по-солнечному милое, как самые настоящие одуванчики.       Биллу всего семнадцать, он яркий, как самое настоящее солнце в полдень, тёплый и уютный, всегда улыбается кривой ухмылкой, тянет гласные нарочно, картавит на "р" и не задумывается над тем, что говорит.       И всегда ходит в жёлтом.       Они познакомились в средней школе, Дипперу всего 14. Сайфер в свои 15 был гением: умный мальчонка, на всё знает ответы и способен доказать любое своё слово. Будто всезнающий.       И всевидящий.       За окном декабрь, гололёд и сыплющиеся с неба килограммами хлопья снега, пробки на скользких дорогах, покрывшиеся инеем светофоры и оледеневшие пешеходные переходы.       И где-то там, на залитой безумными машинами автостраде, его маленькая миленькая сестрёнка. Промёрзшая до костей и с дырой на полголовы.       Диппер не знает как жить дальше.       После звонка из больницы он даже не может пошевелиться: падает на задницу на третьем этаже школьного здания, где все уроки уже закончились, и тупо пялится в стенку.       Просто шутка.       Мэйбл не может умереть, верно?       Говорят, она выронила венок из искусственных одуванчиков на дорогу, нагнулась за ним, а машину занесло так, что в Мэйбл от Мэйбл остались только вещи и тонкие худющие ноги.       Да ладно вам, она же живая, сидит дома, целая и невредимая, орёт на всю квартиру, смеётся над шутками Пасифики, чьё лицо мелькает на экране лэптопа в окошке скайпа.       И жуёт шоколадные печенья, что для них приготовила мама.       Сорит и на юбку, и на кровать, а Диппер сейчас придёт и наорёт на неё за это.       Потому что ест она на его кровати.       Диппер не чувствует, как по щекам сбегают слёзы, не слышит, как те молотками бьют по кафельному полу, зато чувствует чужое прикосновение к плечу. Поднимает лицо, красное и заплаканное, мокрое, всё в слезах, улыбается криво, надломлено и больно, и утыкается заплаканным лицом Сайферу в колени. Плевать, что будет стыдно, плевать, что больно и неудобно. Плевать.       Билл опускается на пол, даже не улыбается в привычной манере, на его лице не отражается ни одной эмоции. Каменная глыба заместо улыбки миллиарда солнц.       И Дипперу от этого ещё больнее.       Сайфер в эту минуту как увядший одуванчик.       Зрелище отвратительное, но Диппер чувствует себя немного легче.       Хоть и ненавидит одуванчики всей душой.       И мальчика-одуванчика вместе с ними.       А Мэйбл их любила. Любила больше, чем дорогие изысканные розы, чем благоухающие фиалки, чем, пожалуй, любое другое растение на планете. Она называла их маленькими солнышками, срывала с поляны охапками, обнимала обширные заросли, с шумным повизгиванием пытаясь не раздавить лишний цветочек и восхищаясь ничем не примечательным запахом.       Билл говорит, я видел уйму смертей. И знает, что это тяжело, но готов помочь потерянному Пайнсу.       Диппер говорит, я ненавижу тебя, ты всегда будешь напоминать мне о ней, но утыкается лицом в грудь и надрывно воет, сжимая между пальцев жёлтый потёртый свитер.       На это мальчик-одуванчик лишь улыбается, проходится солнечными губами по запутавшимся волосам, оставляет цветочный поцелуй на затылке. Поднимает Пайнса на руки, подхватывает под бёдра и несёт к себе домой.       Диппер не возвращается домой уже четыре месяца.       Родители даже не звонят.       Билл звонит каждые десять минут, когда они не вместе.       И Диппер думает, что любит Сайфера так же сильно, как и ненавидит.       За окном уже май, поля, заросшие одуванчиками, и яркое холодное солнце на небосводе.       Он пытается не думать, что хочет утонуть в этих полях, задохнуться пыльцой и захлебнуться жёлтым.       Не думает об этом даже тогда, когда красная футболка пачкается в соке жёлтых смертей.       Билл молча кидает испорченную футболку в стиральную машину, отлично зная, что это не отстирается.       Не отстирается ни Билл, ни Диппер, ни луга, проросшие солнцами, ни могила падающей звёздочки, упавшей в самую гниль.       Диппер ненавидит его так же сильно, как и эти уродливые цветы, что убили его сестру. Ненавидит и одуванчики, и Билла Сайфера, но каждый день выходит на поляну, заросшую гнилыми солнцами, срывает самые живые, сплетает кривой венок, из которого выпадают стебли, и идёт к Биллу, потому что никто не справляется с одуванчиками лучше, чем мальчик-одуванчик. Ненавидит их всех, но из раза в раз идет к могиле сестры, вешает уже ровный венок на крест и плачет Сайферу, который даже пахнет как прожжённые солнцем одуванчики, в плечо.       Мальчик-одуванчик делится своей смертью с мальчиком-смертью, и этого слишком достаточно, чтобы продолжать жить.