w.w.w.

      не говори, что любишь меня Билл не верит в силу слов. Слова — набор букв, рандомно выбитых когда-то на осколках тьмы. Буквы просто символы, клеймо пустоты произносимых звуков, и, может быть, способ наёба всего. Билл умеет говорить много и громко, связывая в предложения сотни слов, тысячи букв, не затыкается ни на минуту. Не переводит даже дыхания, потому что дышать ему, в принципе, и не нужно вовсе. Диппер задыхается через каждое предложение, глубоко втягивает воздух вместе с вязким дымом сигареты, и пытается успокоиться. Диппер любит говорить, но ненавидит так сильно, что выжигает запрет на коже слушать только. Диппер умеет вкладывать в пустые звуки смысл на сотни томов книг, писанных древностью средь руин, но не умеет читать между строк. Строки параллелями бегут по воздуху, врезаются в грозовые облака и разрушаются заземлителями-мозгами. Сайфер не умеет говорить так, чтобы стало ясно, что солнце — солнце, а небо — не болото. За сайферовским "привет" кроется "заткнись, пока я не закончу", за "ненавижу" — "переломаю шею и растопчу хребет, посмеешь сбежать от меня". Пайнс принимает всё за чистую монету и глотает ненависть кубометрами, вылавливая из страниц сознания редкие фразы, которые бьют Сайфера под дых. Сайфер не умеет дышать, ему это и не нужно вовсе. Но задыхается. Диппер в первую неделю раскладывает новогодними гирляндами по полу биографию осколками. "В тринадцать упала звезда, в шестнадцать рухнуло небо". Билл знает, что Пайнсы дохлые давно все и далеко не фигурально, и видит за словами отголоски отчаянных воплей в подушку перед сном, утром и даже днём. Подушкой Пайнса были книги; он выкрикивал боль в страницы, топил слова в боли и вырезал буквы кровью по собственной жизни. Звёздная колыбель не может спасти ту звезду, которую нужно, и Диппер иногда хочет повесить вселенную на крючок в прихожей, чтобы заставить ту рваться под силой времени, обратной тяжести. Биллово выражение лица жалит в рёбра неправильностью, обращает в труху рёбра и, кажется, ломает хребет; потому что мальчишка готов драться стенами об голову и голую спину, а Сайфер тянет улыбку дохлой псины на обочине. Возможно, жизни. Может, вселенной. Скорее, словесной, потому что вкладывать открытый смысл в закрытый двенадцатью рубками электроцепей он так и не научился. Билл огромный замок, слова для него подобно непроходимой кротовой дыре. Он видит начало, цепляется за обугленные края, но не может понять смысла. Ни слов, ни жизни, ни всех этих человеческих люблю. Биллу не нужно дышать, потому что и не человек он вовсе, машина мыслей, ворующая тайны и рушащая устои собственным желанием говорить. Не затыкаться ни на секунду, улыбаться похабно на аморальных темах и, может, скрывать за. — Не говори мне, что любишь меня. скрывать за некоторую противоположность, потому что Диппер готов заплакать, потому что глупый-глупый мальчишка, безмозглый и слишком обособленный на честности, и желании услышать от Пайнса хоть что-то, кроме коррозийного мата. Сайфер услышать хочет заветное. — Задохнись моей любовью к тебе, уёбок. но слышит слова ненависти, в которых кроется неприязнь к миру и горящими углями в дымящей кислоте азотной слепое обожание. Диппер не умеет говорить ёмко, но рубит точно, бьёт меж рёбер, и Сайфер сомневается, что хочет. чтобы Диппер умел говорить вовсе. — Не говори мне, что любишь меня, Сосна. Диппер Пайнс хочет кричать, люблюлюблю, заметь, господи, хватит ломать комедию, ты просто уёбок, слепо глядящий на кусок золота в заливе чистом. Диппер Пайнс говорит. — Потому что не скажешь, что ты любишь меня? За его словами образ вскрывающегося раненого мальчонки ножом судьбы под гул поездов за окном, несущих мысли к языку. Вскрывающегося раненого соснового деревца, и Билл скулит слишком слышно, потому что глаза дипперовы лезут почти на лоб в удивлении божьем. ебучие люди, горите в своих чувствах, как в аду. — Потому что не скажу, что люблю тебя. Ментально Билл рубит себя на куски ножом, что выкован Фалесом и что раскалён Кафкой в призыве убить себя поэмами Гомера наизнанку и загнуться под пение вселенского горя, проснувшегося прошлым утром. Сейчас. Если не сможет пересилить себя, от Билла останется ментальность одинокая, без плоти и, наверное, даже без костей, потому что сожжётсожжёт всё подчистую, унеся за собой мир в человеческий ад. У него свой ад, ему имя Диппер Пайнс. Диппер Пайнс божий ангел, рухнувший в гниль осколков строк и жаждущий признания и принятия. Билл Сайфер знает, что слова человеческие всё, и без смысла они пусты, поэтому пытается вдохнуть. — потому что я задыхаюсь.