victim

      Юнги для самого себя делает внезапное открытие: у него плохая аура. Ибо другими словами объяснить то, что происходит в его жизни — парень не может. Затуманенное алкоголем сознание собственноручно заставляет смиренно сидеть и молчать — наблюдать, как чужие неестественно-припухшие губы касаются края бокала, как кадык на шее дёргается при глотке, как глубокие шоколадные глаза темнеют, когда встречаются с глазами Юнги. Ким Сокджин — тот человек, который за один только взгляд способен довести до грехопадения. Мин неосознанно переводит взгляд на Намджуна и старается больше не моргать: казалось бы, он знает это тело наизусть, но видеть обнажённую кожу на плечах и груди — волнительно до колик в пальцах. Юнги удобнее перехватывает бутылку и, уже не стесняясь, откровенно рассматривает чужие ноги: широкие, Мин точно знает, грубые ступни, тонкие, но крепкие лодыжки, подтянутые икры и всё, что выше с пометкой восемнадцать плюс. Если бы только от одного созерцания намджуновых ног Мин Юнги мог получить оргазм — он бы его получил. Парень переводит взгляд на Сокджина. На влажные губы Сокджина, по которым скользит язык, собирая капли виски, и понимает — дважды .       — Простите, мне уже пора, — Сокджин улыбается мягко. Ровно так, чтобы сердце успело пропустить удар, а лёгкие сжались от острой нехватки воздуха. Юнги прижимается спиной к холодному стеклу позади себя и прикрывает глаза, чтобы запечатлеть в памяти образ. Ким Сокджин — истинное искусство.       — Подвезти? — голос у Намджуна дрожит от перевозбуждения. Юнги знает это наверняка — в голове у Намджуна зарождается безумная идея, которая мешает думать, дышать, быть человеком: остаются лишь инстинкты.       — На этаж ниже подвезёшь? — Юнги сползает с подоконника и едва ли не падает, хватаясь пальцами за край стола: перед глазами плывёт, а живот скручивает в приятной истоме, когда он чувствует дыхание Сокджина на своей коже. И вроде бы сделай шаг и возьми, но прожигающий взгляд Намджуна на спине отпечатывается горящим клеймом. Безумно хочется курить.  — Он твой сосед снизу.       Юнги подносит почти пустую бутылку к губам, но не делает и глотка: лишь вдыхает терпкий аромат виски. Он не слушает, только наблюдает, как Сокджин встаёт со стула и выходит из кухни под щенячье намджуновское «я провожу?», а после садится на его место. В кармане полная пачка тонких ментоловых сигарет, которые Юнги терпеть не может, но достаёт одну, совсем по-женски зажимая между пальцами, и подкуривает, заполняя лёгкие противным дымом. А прикосновение чужой горячей ладони к щеке, как холодный душ — отрезвляет. Юнги понимает — пора уходить .       Сигарета остаётся дотлевать в пустом бокале для вина, а Юнги останавливается в кухонных дверях: ещё шаг и он погибнет, хотя желание сдохнуть — доминант в его жизни. Мнимую тишину квартиры разбавляет щелчок выключателя и узкая прихожая тонет во мраке, а последнее, что успевает увидеть Юнги — чёрные глаза Намджуна, в которых страх мешается с желанием и проигрывает, потому что горячие ладони обжигают кожу под тонкой футболкой Мин Юнги.       Намджуна хочется стереть в пыль, когда он резко дёргает за руку и впечатывает в стену: контраст ледяной поверхности и горячего тела бьёт по мозгам, а нежный поцелуй в шею выбивает из лёгких последний воздух — Юнги выдыхает и чувствует себя преданным, когда обнаруживает собственные руки на кромке чужих растянутых шорт. Намджун жмётся всем телом, буквально накрывает сверху — прижимает к стене и отрезает все пути к отступлению, а после целует — так, будто это последняя минута его существования — мокро и грубо, прикусывая налившиеся кровью губы и выдыхая терпкий алкогольный воздух в чужое лицо.       — Намджун, — Юнги упирается ладонями в чужую грудь, силясь оттолкнуть, но слова теряются в очередном поцелуе. Вся кожа горит от прикосновений, а в лёгких не хватает воздуха: Юнги пытается вдохнуть спасительную каплю кислорода, но вместо этого набирает полную грудь терпкого одеколона Намджуна. Голова кружится, колени подгибаются, а перед глазами лишь ненормальный блеск глаз — Юнги, уже готовый съехать по стене вниз, чувствует грубую хватку ладоней на бёдрах, не позволяющую упасть, -…уже поздно.       — Останься, — выдыхает Намджун в самое ухо, а после — цепляет тяжёлую серьгу и тянет вниз. Юнги до побелевших костяшек сжимает плечи Намджуна, сомневаясь в собственных действиях, потому что — оттолкнуть или прижаться ближе? Боль сладкой негой разливается по телу, а руки всё же толкают Намджуна в грудь так сильно, насколько это возможно.       — Ты же знаешь, — Юнги ёжится, потому что без Намджуна стало как-то холодно, а воздух материализовался — дышать совсем невозможно, — я не могу.       В темноте прихожей не видно ничего, зато отчётливо слышно тяжёлое дыхание Намджуна — мужчина даже не шевелится, не предпринимает попыток снова вцепиться в худые бока Юнги и прижать к себе, вжать в себя, стать одним целым хотя бы на одно мгновение, а Мин быстро обувается, подхватывает кожанку и вылетает из квартиры, слишком громко хлопая дверью. Наверное, стоило уйти вместе с Сокджином.       На улице слишком тихо и холодно, а ещё невыносимо душно. Пусть дождь и лил почти час назад — дышать всё равно нечем, только мерзкий холод острыми когтями раздирает кожу, пытаясь добраться до костей. На улице, правда, тихо: Юнги надевает кожанку и осматривается по сторонам — ни единой души. Даже привычного для этого района воя бродячих собак и то нет. Никаких пьяных криков, рёва машинных сигнализаций, скрипа раскачивающихся деревьев… ничего. Юнги решает, что всё это — затишье перед бурей.       Юнги смотрит наверх: на редкие горящие окна, на тёмное звёздное небо с яркими звёздами и идти домой почему-то не хочется. Почему-то хочется вернуться на пропахшую едким дымом ментоловых сигарет кухню и просидеть там до утра: парень выискивает глазами окна Намджуна и понимает, что свет там уже не горит.       В городе, где население переваливает за десяток миллионов человек, в половину четвёртого утра слишком тихо. И дело не в погоде, или во времени, и даже не в районе — просто на душе у Юнги как-то паскудно. А замечать жизнь на самом деле — дело плёвое, равно как и игнорировать её. Юнги кутается в тонкую кожанку сильнее, пытаясь согреться, в наушниках играет случайный трек из необъятного плейлиста, и вроде как жизнь больше не кажется полнейшим дерьмом, но писк мобильного — оповещение о кончающемся заряде — возвращают ощущение обреченности. Осталось только дождаться апокалипсиса этой ночью.       Юнги выдёргивает проводки из ушей и отправляет в карман. Фонарь неподалёку размеренно гудит и изредка мигает, на востоке светлеет небо, и, вроде как, уже видно дорогу, но Мин останавливается и прислушивается. Показалось ли? Парень заворачивает за угол и замирает на месте. «А вот и апокалипсис» — думает Юнги, наблюдая, как какого-то паренька вжимают в стену, сжимая горло, бьют под рёбра, а когда мальчишка падает — пинают, закидывая непонятными фразочками. Юнги из всего потока речи разбирает лишь пару троек конструкций, состоящих из отборного мата и унижений, но не более. И хочется развернуться и уйти подальше, но ноги не двигаются с места, а взгляд прикован к фигуре всё того же паренька, который, сплёвывая на асфальт сгустки крови, приподнимается на локтях и пытается встать, как его снова пинают, заставляя упасть лицом на грубую поверхность асфальта. У Юнги интерес переваливает за грань самосохранения — он делает шаг вперёд и достаёт телефон, снимая с блокировки и крайне надеясь, что он не выключится.       — Вали отсюда, — грубый голос заставляет Юнги поморщиться: слишком громко и никакой эстетики. И, вроде бы, всё равно, что они тут забыли, но очередной удар, обрушившийся на скорчившегося на земле паренька фантомной болью отзывается в его теле. Юнги поднимает телефон выше и улыбается.       — Я вызвал полицию, — Юнги не узнаёт собственный голос: на несколько тонов ниже, хриплый и действительно уверенный. И то ли у Юнги действительно плохая аура, то ли это стечение обстоятельств, но совсем рядом, скорее всего — в соседнем квартале — раздаётся вой сирены полицейской машины. Юнги расплывается в улыбке и даже не моргает, когда нападавший парень дёргается в его сторону, но второй, видимо — его друг, перехватывает его за руку и тянет в противоположную сторону. У Юнги искры перед глазами — он вздыхает облегчённо и просто задаёт мысленно себе один единственный вопрос: «Тебе, чёрт возьми, жить надоело?».       На улице вообще-то конец сентября, а это означает только одно — собачий холод, дожди и бесконечная апатия, но парень на земле, под ногами у Юнги — искалеченный и дышащий через раз — как-то не подходит, не вписывается в осень. Юнги садится на корточки и пытается рассмотреть чужое лицо в тусклом свете близ стоящего фонаря, но вместо этого натыкается на широко распахнутые глаза, в которых плещутся страх и желание жить. Страх не перед Юнги, нет, здесь что-то другое…       — Ты как, жив? Встать сможешь? — Юнги поднимается на ноги и протягивает руку, но парнишка больше даже не смотрит в его сторону — приподнимается на локтях и в очередной раз сплёвывает слюну с кровью на мокрый от дождя асфальт. И Юнги хорошо бы уйти сейчас, но наблюдать за тем, как у поднимающегося с земли парня дрожат колени, как его грудь резко вздымается от слишком глубоких вдохов, как он снова падает в эту кровь и грязь… Мин перехватывает парня за локоть и помогает облокотиться о кирпичную стену здания. С неба снова начинает накрапывать дождь, ледяной ветер пробирается под тонкую кожанку Мин Юнги, но он упрямо садится на грязный асфальт рядом с искалеченным парнем и набрасывает на него свою куртку, набирая в почти севшем телефоне номер скорой помощи.       Юнги считает, что у него определённо плохая аура, когда окостеневшими руками натягивает кожанку на свои плечи и смотрит, как искалеченного мальчишку перекладывают с асфальта на носилки. Солнце уже достаточно высоко поднялось над горизонтом, а дождь так и не начался: лишь водяной пылью обволок всё вокруг, пропитывая собой одежду и волосы, мысли. Юнги всматривается в чужие черты лица, в синеющие ушибы и спёкшуюся на брови и скулах кровь и понимает лишь одно — красивый.       — Пожалуйста, назовите Ваше имя, — девушка с планшетом в руках выдёргивает Юнги из мыслей, заставляя развернуться и окинуть её недовольным взглядом. Имя. Какое к чёрту имя? Абсолютно не имеет значения: Юнги поворачивается обратно к парню на носилках и снова встречается с тяжёлым взглядом чёрных глаз, на дне которых плещутся эмоции такой силы, что не каждому дано понять. Мин наклоняется ближе — к самому уху — и произносит то, чего говорить совершенно не уместно, но жутко хочется.       — Не позволяй этим ублюдкам унижать себя.