victim

      Юнги временами осознаёт, что он, наверное, проклят. На губах до сих пор ощущается вкус красного полусладкого вина вперемешку с образами под сомкнутыми веками — дико сладко. Хочется потянуть время ещё немного, но свет из окна мешает ощутить это чувство прекрасного полностью. Юнги накрывает глаза ладонью и погружается в ещё более чёрную темноту, вкушая все запретные плоды. Мин Юнги, наверное, проклят. Всю его жизнь его окружают только красивые люди. Волшебные люди. Люди с такими чертами, которых нет больше ни у кого. И Юнги может получить этих людей вне зависимости от их настоящих чувств. И с одной стороны это дар божий, но с другой — определённо проклятие.       Где-то на задворках сознания даже слышится голос Сокджина, который рассказывает о возможных причинах его бессонницы, но Юнги уже не слушает. Его тело проваливается в пучину полудрёмы и вылезать оттуда не хочется: маленький кожаный диванчик под ним неприятно скрипит при малейшем движении, но даже это не мешает. Юнги слизывает вкус вина с губ и позволяет себе немного больше — вспомнить каждую черту точёного профиля почти незнакомца, повторно ощутить тепло его рук и вкусить тот самый запретный плод — почувствовать страх под тонкой белой кожей. Волна какого-то садистского наслаждения проносится по венам. Юнги снова хочется жить.       Тот вечер в квартире Сокджина стал инородной массой в жизни Юнги: вся его внутренняя неприязнь к человечеству и к самому себе пытается вытолкнуть образ младшего сокджинового брата, но Мин с мазохистским удовольствием снова возвращает все мельчайшие детали в ту самую темноту под веками. Рассечённые скула и бровь становятся каким-то культом в его жизни. Чонгук определённо красивый. Не такой, как Сокджин или Намджун, определённо не как Хосок. Особенно красивый. Юнги вспоминает ту самую ночь в вонючем переулке и кровь на светлом лице — собственные руки на глазах приятно подрагивают. Можно причислить себя к больным ублюдкам, которые убивают и уродуют тела ради собственного эстетического «я».       — Это ведь ты, да? — голос у Чонгука мягкий-мягкий, по-детскому невинный и Юнги чертовски хочется содрать ногтями эту наивность с чужого лица. Нетронутый грехами человек. По-дьявольски красивый. И Юнги помнит мимолётное касание чужих рук, от которого жар по всему телу распространяется подобно пожару. От которого воздуха в лёгких не хватает и хочется ещё. Больше. Столько, сколько сможет вместить в себя хрупкий на вид человек Мин Юнги.       Едва задетое улыбкой лицо, а Юнги уже распирает изнутри. Хочется улыбнуться в ответ, но вместо улыбки — лисий прищур и искривлённое гримасой усталости лицо. Не то, что он хотел бы показать Чонгуку, но даже это возымело нужный эффект. Чонгук больше не тянется, больше не улыбается, но смотрит всё с той же напускной наивностью, которую содрать — необходимо до колик в кончиках пальцев. Юнги сам хочет прикоснуться, почувствовать этот страх под тонкой белой кожей. Хочется ощутить тепло и почувствовать его везде. Но ещё больше — избавиться от ощущения беззащитности под пристальным взглядом чёрных чонгуковых глаз.       Воздух вокруг повис тяжёлой грозовой тучей, которая вот-вот взорвётся проливным дождём. И это молчание и пару шагов между кажутся главными жизненными препятствиями. Юнги не слышит ни голоса Намджуна, вышедшего из кухни и стоящего так близко сзади, что спину обжигает чужим теплом, ни вопроса вернувшегося из комнаты Сокджина. Зато отчётливо слышно чужое сердцебиение. И своё. Это тоже своего рода проклятие.       — Спасибо, — Чонгук протягивает руку для рукопожатия, а Юнги хватается за неё, словно это последний целый трос, а внизу — бесконечная пропасть; сжимает со всей своей небрежностью, но не говорит ни слова. Только моргает. Смотрит перед собой, но ничего не видит. И даже не слышит. Только заговорённое ту-дум в груди. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум. Хочется выйти в ближайшее окно, но Юнги только выпускает чужую руку из собственного захвата, и шнурует кроссовки. И непонятно, чего сейчас хочется больше: остаться или уйти. Узнать почему и в то же время не знать. Хочется Чонгука сломать.       Но тёплая ладонь на его сгорбленной спине принадлежит Намджуну, а немой вопрос в его глазах — «Останешься?» — остаётся без ответа. И Юнги прекрасно знает, как сильно он необходим ему. И даже видит красные следы на его шее, будто бы Намджуна кто-то душил. Или он снова за старое. Видит отчаяние и желание в глазах, но всё равно качает головой. Нельзя. Ни в коем случае нельзя. Сокджин что-то бормочет Юнги в спину, пока дверь не закрывается с глухим хлопком, ограждая Мина от глупых мыслей и возвращая к жизни.       На улице, кажется, уже зима. Холодно даже в подъезде. Мин перебирает ногами по ступенькам и толкает ногой тяжёлую подъездную дверь. Тишина: ни дождя, ни ветра, только повисшая в воздухе водяная пыль, пропитывающая футболку и тонкие джинсы с небывалой скоростью. До остановки чуть больше километра. Юнги достаёт из кармана помятую пачку ментоловых сигарет и подносит к губам, уже предвкушая сладкий запах дыма. Едва зарождающееся удовольствие гаснет с осознанием, что он, вообще-то, бросил. Сигарета падает на асфальт, а тяжёлый кроссовок уничтожает всё, вплоть до едва ощутимого сигаретного дыма.       Юнги даже в какой-то миг кажется, что у него галлюцинации, потому что запах никуда не исчезает, но стоит обернуться — нервная улыбка украшает его лицо, потому что чёрные глаза напротив, в которых опасность плещется на дне, снова разрушают ту невидимую стену защищённости вокруг. Между губами у Чонгука зажата сигарета, да и выглядит он не как невинный мальчик в квартире. Здесь он кажется внушительным. Но только кажется, потому что стоит Юнги сделать шаг вперёд и вцепиться в чужую руку, а свободной — выдернуть из губ сигарету и бросить на землю — он всем своим естеством чувствует липкий страх сквозь слой одежды. И в глазах та мнимая опасность сразу тухнет. Ухмылка всё-таки украшает лицо Мина.       — С каких пор школьникам продают сигареты? — Юнги выпускает чужую руку из захвата и продолжает идти в сторону остановки, вслушиваясь в шаги позади себя.       — Я не школьник, — Чонгук говорит как-то обиженно, бурчит что-то про девятнадцать, про то, что он уже взрослый. Забавно. Четвёртый час утра, тёмный ночной переулок, Мин Юнги и ребёнок, которого хочется испортить. Юнги на секунду останавливается, чтобы увидеть блеск в чёрных чонгуковых глазах.       — Детское время уже вышло, дуй в кроватку.       Но Чонгук не говорит ни слова, только набрасывает на замёрзшего Юнги свою куртку и продолжает идти рядом. От куртки воняет тонкими ментоловыми сигаретами и дешёвым одеколоном. Почему-то хочется смеяться. Но Чонгук в одной белой безразмерной футболке и в чёрной шапке в жёлтом свете фонаря на остановке кажется каким-то дураком. От одного вида Юнги становится холодно, а вдали сверкает пара фар приближающегося автобуса.       Мин стаскивает со своих плеч чужую куртку и подходит ближе. Холодный воздух снова проникает под тонкую толстовку и мурашками прокатывается по спине. Чонгук выше почти на пол головы, смотрит на Юнги, нахмурив брови, и выдыхает, опаляя чужое лицо горячим воздухом с примесью ментолового дыма. Юнги морщится, а потом на секунду замирает, когда Чонгук перехватывает его руки и притягивает ближе, стискивая хрупкие плечи в своих руках.       — Спасибо, — выдыхает он на самое ухо, прежде чем забрать куртку из чужих рук и исчезнуть в тени ближайшего здания. Юнги пропускает момент, когда автобус подъезжает к остановке, но от громкого сигнала раздражённого сонного водителя возвращается в свой мир, запрыгивая в пустой транспорт. От ладоней и пальцев всё ещё пахнет ментолом. Где-то на границе сознания Юнги слышится призрачное «спасибо». …       — Эй, — Юнги отрывает ладонь от глаз, когда чувствует горячую ладонь на своём животе. Свет из панорамного окна вгрызается в сознание щепоткой из ненависти и раздражения, но красивое лицо сидящего рядом Сокджина заставляет расслабиться. Сокджин в своём пальто кажется принцем из волшебной сказки. Он улыбается мягко-мягко, поднося бокал с вином к своим идеальным губам и делает небольшой глоток. В глазах у него искры радости, Юнги хочется улыбнуться в ответ. — Ты уснул, я не стал тебя будить. Но мне пора, вставай.       Юнги думает, что он определённо точно проклят. Всё тело ломит от неудобного положения, голова взрывается болью. Хочется кого-нибудь ударить. Или выпить. Он тянется за сокджиновым бокалом и осушает его за пару глотков. Красное полусладкое фантомным послевкусием остаётся на губах, а яркий запах чужого одеколона вгрызается под кожу. Юнги чувствует себя необычно бодро: он оправляет пальто и уже тянется к дверной ручке, но в последний момент оборачивается, натыкаясь на всю ту же мягкую улыбку.       — Тебе когда-нибудь говорили, что ты красивый? — Юнги говорит это на полном серьёзе, а Сокджин поднимает бровь и улыбается шире.       — Конечно, каждый день.       Мин Юнги почти не удивлён. Он разворачивается обратно к двери, пальцами цепляется за ручку и тянет на себя, тут же натыкаясь взглядом на знакомую фигуру. Намджун стоит спиной, но даже так Юнги видит, насколько он отвратительно себя чувствует. Кажется, ему стало хуже. И совсем непонятно, что он тут делает: пришёл за консультацией к Сокджину или приехал за Юнги?       Дверь за спиной хлопает, Сокджин поворачивает в замочной скважине ключ и ободряюще улыбается. Намджун выходит из своего транса и выдавливает из себя приветственную улыбку. Юнги, кажется, сходит с ума, потому что понять не может, что здесь происходит. Он взглядом цепляется за Сокджина, за Намджуна, за тонкую красную нить между ними и думает, что не всё в порядке. На открытой шее Намджуна горящие синим следы от удушья. Юнги вспоминает тот день в сокджиновой квартире, вспоминает первое, что увидел тогда. И пытается анализировать, но красное полусладкое фантомным послевкусием говорит мягкое «нет», отключая все способности к анализу происходящего.       — Сокджин, — Намджун произносит чужое имя мягко, будто бы пробуя на вкус, в отличие от Сокджина, который громко, чётко и по-своему, по-сокджиновски, отвечает ему:        — Намджун.       Юнги думает, что он здесь явно лишний: тенью проскальзывает за намджуновой спиной к лестнице, спускаясь по ступеням так медленно, как только это возможно. И совсем не слышит глухого удара об стенку. Только новый трек какой-то айдол группы в наушниках. На улице впервые за несколько дней солнечно. Кажется, хочется жить.