victim

      Только когда машина полностью останавливается у одного из известных психологических центров в городе, мужчина позволяет себе отцепить побледневшие пальцы от кожаной обивки руля и вцепиться ими в собственные волосы, сжимая у корней с такой силой, что, кажется, он их выдернет с корнем. Невыносимо жарко, невыносимо больно, кожа настолько горячая, что всё вокруг вот-вот начнёт плавиться. Хочется кричать и в то же время забиться в какой-нибудь тёмный угол, где никто не увидит и не найдёт. Намджун устал ото всего этого. И если удастся покончить со всей этой мутью Хончоля сегодня — он обязательно соберёт сумку побольше и свалит на ближайшее побережье. На месяц. Или на два. Или даже состарится где-нибудь там. Но не здесь.       С открытыми окнами легче не становится: пробирающийся в салон ледяной воздух можно приравнять по температуре разве что к лаве — убивает мгновенно. Намджун цепляется дрожащими пальцами за узел галстука и тянет вниз, дёргая воротник рубашки в разные стороны, — маленькие белые пуговички, разлетаются по салону, падают мужчине на колени и теряются где-то под сидением. Намджуну всё равно. Он не спал несколько дней, на губах всё ещё до тошноты чувствуется вкус вчерашнего кофе, а сердце стучит так громко, что можно оглохнуть.       Жарко. Невыносимо жарко. Намджун смотрит в зеркало заднего видения и едва ли узнаёт в человеке напротив себя: бледное, почти белое лицо, тёмные круги под глазами и совершенно нечеловеческий взгляд. Страшно. Намджун думает, что вся его жизнь сквозит отчаянием, когда рукавом дорогого пиджака вытирает пот со лба и висков и закрывает окно. Мир медленно останавливается. Или сходит с ума. Намджун, кажется, тоже.       Не смотря на холодное время года и температуру, не превышающую и нуля градусов, Намджун почти что с ненавистью сдёргивает с себя пиджак вместе с пальто и оставляет на сидении автомобиля, захлопывая дверцу. Ему душно, нечем дышать и невыносимо жарко. Мир перед глазами плывёт: мужчина едва ли держится на ногах, когда добирается до здания. Сердце всё также — бешено — стучит. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум. Хочется совершать необдуманные поступки, закрутить в стране революцию, захватить мир и жениться на американке, но весь мир сужается до одного единственного человека, стоит Намджуну подняться на нужный этаж.       Лакированная дверь из чёрного дерева, золотая табличка на ней же. Пару уродливых инициалов. Доктор Ким Сокджин. Намджун проговаривает чужое имя вслух, будто бы пробуя — смакует каждый звук на кончике языка и отплёвывается — даже имя ядовитое. Сокджин. Сокджин. В голове пусто, и только проклятое «Сокджин» бьётся в такт учащённому сердцебиению. Ту-дум. Ту-дум. Хочется провалиться сквозь землю, но мужчина проваливается в собственное сознание, отключаясь от реальности и забывая дышать.       И неизвестно сколько проходит времени, пока громкий хлопок где-то совсем рядом не возвращает к жизни. Не даёт новый «старт» мыслям и безумным идеям. Не будет внутри то самое чудовище, которое Намджун так старательно пытается скрыть. Он оборачивается к двери с золотой табличкой, а на лицо нехотя наползает улыбка. Картинка вокруг плывёт, всё внутреннее сознание сосредоточено на человеке в пальто. И даже Юнги — секундой промелькнувший в сознании — кажется фантомным и призрачным… галлюцинацией. Намджун хочет сказать что-то перед тем, как избавиться от всех своих проблем, но комок из нервов, застрявший где-то в глотке, не позволяет произнести больше одного слова.        — Сокджин, — даже так — со слегка помутневшим сознанием — голос Намджуна отдаётся в его же голове гулким эхом. Надрывно. Так, словно он боится. И боится не себя, а человека напротив и своё внутреннее «я».        — Намджун.       Улыбку на лице Сокджина хочется стереть в пыль.       Фантомный Юнги исчезает совсем, и только тонкий шлейф знакомого Намджуну одеколона дерзко заявляет о реальном его прибывании здесь. Но запах рассеивается, а насмешливый взгляд напротив так и остаётся: вгрызается в сознание, пытается задушить, а Намджун вспоминает чёртову ванну, воду, хлынувшую в его лёгкие так внезапно, и руки, обтянутые кожей, на его горле.       Намджун тянется к внутреннему карману на пальто, в котором припрятана пушка, но тут же осекается, когда осознаёт, что белая рубашка на его теле не имеет карманов. Пуговицы сверху так оторваны, и выглядит он, мягко говоря, не очень. Убить Сокджина сейчас — значит выиграть у своей судьбы, обмануть смерть и уехать на побережье с бутылкой дорогого виски и выспаться. Перспективное и счастливое будущее. Большего и не надо.       Сокджин смотрит прямо Намджуну в глаза. Даже не моргает. Не шевелится. И Намджун уверен, что он видит его насквозь. Знает обо всех его последующих действиях, незаметно фиксирует все его движения заранее. В воздухе висит напряжённая тишина и, кажется, уже прошло много-много минут, прежде чем Намджун с размаху бьёт Сокджина в живот. И кажется, что Сокджин этого совсем не ожидал: мужчина с глухим стуком бьётся головой о дверь из чёрного дерева и оседает на пол, не прекращая улыбаться ни на секунду.        — А я думал, ты за консультацией, — Сокджин, опираясь на руки, пытается подняться. Он не выглядит удивлённым или ошарашенным, он даже почти ровно дышит. И Намджун, честно, хочет спросить — какого хрена было в ту проклятую пятницу, но сознание говорит твёрдое «нет». Мужчина, кажется, вообще связь с реальностью теряет, потому что уже не понимает, что он делает и зачем, но когда под кулаком оказывается мягкая сокджинова кожа — доходит. Он стремится к свободе. Не к той, мифической, о которой великие писатели пишут в книгах, приравнивая её к летящим птицам. А к свободе настоящей. Намджун хочет быть свободным от свободы.        Намджун бьёт со всей силы: стирает в кровь костяшки пальцев о чужое лицо, пинает ногами и не может понять, почему нет сопротивления. Сокджин, если бы хотел, смог его остановить. Он всегда на шаг впереди, и это его бездействие похоже на затишье перед бурей. И это злит ещё больше, но сил уже нет — неделя без сна на одном кофе делает своё дело. Намджун скатывается по стенке на пол и видит в зеркале рядом с собой не Ким Намджуна, а монстра. Белоснежная рубашка, залитая кровью, только прибавляет эффектов. Дешёвый фильм для таких же дешёвых людей.        Намджуна бесит Сокджин одним своим существованием. И этой ублюдской улыбкой тоже. Даже превратившись в фарш он сидит и улыбается: по лицу его стекают ручейки из крови, падают на местами порванное пальто и рубашку, и, Нам готов поспорить, ему чертовски больно, потому что губы пострадали тоже — из рассечённой ранки хлещет кровь, окрашивает белоснежные зубы в алый, и Сокджин уже некрасиво сплёвывает на пол.        — Не хочешь добить? — голос его хрипит, он снова кашляет и харкает кровью, пока, едва удерживая равновесие, поднимается на ноги и открывает дверь в свой кабинет. — Заходи, я тебе кое-что покажу.        Намджун продолжает сидеть у стены, когда Сокджин проходит в кабинет, залитый лучами заходящего солнца, и сбрасывает с себя пальто прямо на пол, туда же летит и рубашка. Намджун смотрит на то, как Сокджин падает и поднимается снова, отплёвываясь и, кажется, его тошнит. У Намджуна в груди фейерверки и чувство какой-то мрачной удовлетворённости, и даже одного вида избитого в край Сокджина хватает, чтобы Намджун поднялся с земли и твёрдым шагом зашёл в кабинет, прикрыв за собой двери.        Сокджин задёргивает шторы, блокирует дверь и садится в рабочее кожаное кресло, вытирая собственной рубашкой кровь со лба. Он смотрит серьёзно, с таким твёрдым чувством победы, что кажется не его избили только что, а он. В кабинете пахнет чем-то свежим и цитрусами, Намджун невольно морщится: он не до конца понимает, спит он или нет — сознание затуманено пеленой усталости, в желудке неприятно скручивает, а проклятая улыбка никуда не девается. Намджун думает, что он сходит с ума.        — Теперь ты мне кое с чем поможешь, — Сокджин достаёт из кармана брюк ключи и слегка сгибается, чтобы открыть полку в столе. Намджун наблюдает за неудачными потугами наклониться сильнее, но из-за боли не выходит. Красивое сокджиново лицо кривится в гримасе из боли и зла, а Намджуну нравится.        — Кто сказал, что я стану тебе помогать? — Намджун закидывает ногу на ногу, — я могу прикончить тебя в любую секунду.        Мужчина вдруг поднимается на ноги, перегибается через стол и хватает пальцами чужой подбородок, марая руки в крови. Но это того стоит, Джун готов поклясться, что слышит, как колотится чужое сердце, если бы мог. Потому что слышит только бешеный темп собственного, но с той же напущенной уверенностью продолжает.        — А ты дерзишь.        Сокджин заходится в каком-то истеричном смехе, перехватывая намджунову руку и до боли выламывая пальцы, заставляя его дёрнуться назад и упасть обратно в кресло. Большой кабинет за секунду сужается до одного квадратного метра, где едва ли не упираясь в его границы помещаются Доктор Ким, Ким Намджун и тяжесть их общей тайны. Сокджин с хлопком роняет на гладкую поверхность стола ядовито-красную пластмассовую папку и подходит к Намджуну вплотную.        — Камера в коридоре пару минут назад записала, как какой-то псих избил лучшего доктора в этой клинике, — Сокджин наклоняется к его лицу так близко, что Намджун чувствует чужое дыхание и запах крови, — а доктору было так больно, что он даже не мог сопротивляться.        Сокджин строит невинные глазки и дует губки, из которых всё так же хлещет кровь, но упрямо продолжает. Намджуну откровенно всё равно, он смотрит на проклятую папку на сокджиновом столе, прекрасно осознавая, чьё дело внутри, даже догадывается, насколько уродливо он выглядит на фотографии, а потом, как по щелчку, до него доходит самое основное. Он перебивает Сокджина на полуслове и уже с откровенным страхом в глазах вцепляется в чужую руку.        — Ты работаешь на Хончоля?        Сокджин расплывается в ещё более глумливой улыбке, а в сознании Намджуна впервые за месяц складывается полная картина происходящего. Второй человек в кабинете Хончоля, который едва их не убил своей истерикой — был Сокджин. В красной папке, что осталась на намджуновом столе Сокджин тоже. Перед ним опять Сокджин, а вся эта история с избиением и камерой…        — Не совсем на него, но… ты же знаешь, Хончоль не оставит тебя в живых, если ты загремишь к копам; или ещё хуже — в психушку, — Сокджин отвратно слизывает с собственных губ кровь и больше не улыбается, зато смотрит на Намджуна, как наркоман на дорожку героина, — и чтобы остаться в живых, ты мне должен немного помочь.        Вязкая слюна скапливается у Намджуна во рту и его блевать тянет от этого докторишки. Сокджин возвращается в кресло, слегка напрягаясь при любом движении, и щёлкает застёжкой на папке. Намджун ещё не понимает, как сильно и в каком дерьме он увяз.       Зато теперь знает наверняка: Ким Сокджин — слишком расчётливая тварь.