victim

      Юнги живёт от зарплаты к зарплате, и главное отличие его будней только в том — сколько денег осталось на кредитке: либо он умирает от голода в собственной квартире в абсолютном одиночестве, либо ему хватает на бутылку абсента и пачку любимых ментоловых сигарет. Второе куда предпочтительнее, потому что в итоге ночью — он не спит, как все порядочные люди в его окружении (которых, к слову, практически нет), а предаётся искушению, раздвигая ноги по поводу и без перед знакомыми и не очень людьми. Юнги легко влюбляется? В яблочко. Если сейчас это так называется.       Если есть деньги — проблем нет: живи по принципу «ни в чём себе не отказывай», плюй на чувства других и будь честен перед самим собой — ты великолепен, даже если существуешь в этом мире, находясь по уши в дерьме. Если денег нет — настроение и маленькое внутреннее «Я» скатываются гораздо дальше отметки «Shit» — останавливаются где-то на «Sad Shit» или на «Fucking Shit» — и ты уже не плюёшь прохожим в лицо, существуешь как человек социальный, прислушиваешься к чужому мнению и свято веришь, что хуже быть ничего не может. Но Господь и число три — это что-то вроде трёх шестёрок в дьявольском номере. Пафосно, неуместно и… Юнги умереть хочет. Третья и самая fucking shit стадия в жизни одного Мин Юнги — недостаток секса молодому организму. В такие моменты, когда ни денег, ни секса — кроме мыслей о суициде и желании напиться в голове ничего нет. Какая-то ущемляющая пустота. Хочется закрыться ото всех, или же наоборот — выйти в свет, завалиться к кому-нибудь на квартиру и напиться уже за чужой счёт. И даже может быть совершенно случайно оказаться зажатым в одной из квартир каким-нибудь парнем с тайским акцентом. Но тут снова появляется то самое мифическое «но» в виде первого пункта о наличии денег и собственном самоутверждении в обществе: Юнги плюёт в лицо каждому, пока у него есть деньги. И есть только один человек, который не послал его далеко и надолго даже спустя несколько лет. Только вот незадача — Юнги Намджуна не видел уже давно.       В последний раз — у кабинета Сокджина в клинике. То было понедельником — последним сентябрьским днём. Сейчас — Юнги касается экрана мобильного телефона, который тут же загорается (на заставке разными красками пестрит абстракция) — пятница. Двадцать седьмое октября. Прошёл уже почти месяц. Чуть больше трёх недель. Двадцать восемь дней и почти двенадцать часов. Юнги не считает. Просто подметил.       На улице, как на зло, слишком солнечно: голубое небо яркое настолько, что режет глаза. Всюду снуют счастливые людишки, слышится визг детей и музыка, льющаяся из колонок в кафе, не имеет никакого вкуса. Случайные треки без капли прекрасного. Ночной кошмар.       Юнги проводит пальцем по экрану телефона ещё раз, убеждаясь, что нет новых оповещений, и подносит чашку с напитком к губам, вдыхая ягодный аромат. Сегодня это чай. Не виски, не глинтвейн, не даже кофе. Обычный чёрный чай за восемьсот вон. Юнги не любит чай, на вкус это больше похоже на подкрашенную и подслащённую воду, чем на напиток за восемьсот вон.       Лучше бы доплатил и заказал кофе.       Сообщение, отправленное Намджуну около трёх часов назад с просьбой о встрече до сих пор остаётся не отвеченным. Назначенное время приближается со скоростью света (до пяти тридцати осталось двадцать шесть минут), а настроение катится куда-то вниз. В бездну из обиды и тьмы. Юнги не любит, когда его вот так вот игнорируют. Он терпеть не может, когда ему отказывают.       Семнадцать часов двадцать девять минут. Юнги бессмысленно смотрит на экран телефона и съезжает по сидению вниз. Грёбаный Ким Намджун. С их последней совместно проведённой ночи прошло уже больше месяца. Больше месяца у Юнги никого не было, хочется пить и трахаться, а на кредитке денег вряд ли хватит даже на питание до конца октября. Бессмысленная трата времени. У Намджуна должна быть весомая причина для отсутствия, чтобы заслужить прощения.       Единственное, что ставит под сомнение честность самого Намджуна и оправдание его откровенного игнора каким-нибудь супер важным делом — отсутствие в жизни Юнги Сокджина. Три пропущенных сеанса по понедельникам. По словам секретарши — Доктор Ким ушёл в неоплачиваемый отпуск. По её же словам — дата его возвращения на работу неизвестна. Телефон недоступен, ехать к нему на квартиру будет неуместно. Юнги вспоминает последнюю с Сокджином встречу: клиника, доктор Ким, Намджун. Обречённый вздох вырывается из груди Юнги и теряется в едва различимом «привет» со стороны.       — Какого чёрта ты здесь забыл? — Юнги почему-то злится. Видеть этого человека он бы хотел в последнюю очередь — случайные связи с детьми до хорошего не доводят. Юнги, по крайней мере. Он не любит детей, особенно таких, как Чонгук — нагловатых, хамоватых сосунков, которые лезут не в своё дело. Телефон отправляется в карман, а из бумажника на стол высыпается ровно восемьсот вон.       — Намджун-хён попросил прийти вместо него, — Чонгук присаживается напротив Юнги ровно в тот момент, когда тот поднимается с места и набрасывает на плечи излюбленную кожанку, — он присматривает за хёном.       — За Сокджином? — Мин спрашивает это прежде, чем думает, и мысленно бьёт себя по голове. Ему неинтересно. Просто хочется Намджуна, который какого-то чёрта присматривает за его психологом, ударить. Желательно больно.       — Да, он… — Чонгук кивает, запинаясь на полуслове, и поднимается следом, — неважно себя чувствует. Поэтому хён и отправил меня к тебе. Попросил позаботиться о том, чтобы ты ничего не натворил. Что-то случилось? Он сказал, это важно.       — Хён, блять, — Юнги даже не смотрит на Чонгука — только натягивает улыбку при пересечении взглядов с одной из официанток и надевает солнцезащитные очки, выходя из здания. На улице отвратительно тепло: люди ходят едва ли не в футболках, улыбаются, смеются и очень громко разговаривают. Запутанные наушники в пальцах не хотят распутываться — Мин тянет за проводки, тем самым стягивая узлы ещё сильнее. День, должно быть, не задался с утра. Юнги не знает. Когда он проснулся на часах уже было почти два.       Когда проводки оказываются распутанными, подключёнными к телефону — жить становится легче: идеально подобранный трек-лист заглушает все внешние раздражители. Снова хочется дышать. Юнги медленно бредёт по заполненным людьми тротуарчикам, сворачивает в проулки, останавливается поглазеть на кучку голубей, пересекает парк и тормозит на перекрёстке. Светофор горит красным. Юнги не верит во все эти знаки, но сейчас вынужден согласиться — пора остановиться и вернуться, посмотреть на свободный вечер с другой стороны и … денег на карте хватит на пару шотов виски.       Маленькое внутреннее «Я» снова пришло в равновесие.       Воздух пропитан сыростью, даже не смотря на то, что в девятом часу вечера довольно-таки тепло. Людей повсюду всё так же много, и это бы не сыграло никакой роли в жизни одного Мин Юнги, если бы он, обернувшись, не впечатался носом в чью-то грудь. Лёгкий аромат дешёвого одеколона вперемешку с потом и чем-то тягуче-сладким врезался в память ещё тогда, ночью на автобусной остановке. У Юнги прекрасная память на красивых людей.       — Послушай, мелкий, — Юнги упирается ладонями в чужую грудь, когда чонгуковы руки опускаются на его талию, прижимая к себе. Смахивает на отстойный сюжет дешёвой мелодрамы. Тошнотворно.       — Чонгук, — перебивает его мальчишка и сам выпускает Юнги из объятий, делая шаг назад. Чёрные волосы, потревоженные ветром, лежат в лёгком беспорядке, сбавляя Чонгуку возраст ещё на пару лет. Теперь ему навряд ли дашь и шестнадцать. Мин стряхивает с себя невидимую грязь и кивает, соглашаясь.       — Чонгук, — голос звучит крайне устало, день высосал из него почти все положительные эмоции, — тебе не нужно за мной ходить, я позвоню Намджуну завтра. Иди домой, делай уроки и ложись спать.       Слова, кажется, Чонгука никак не трогают: он так и стоит напротив Юнги, смотрит этими своими чёрными глазами и сжимает подол огромной белой футболки в ладонях. И не факт, что вообще слышал что-то из того, что было сказано секундой ранее, потому расплывается в глупой, невероятно детской улыбке и переминается с ноги на ногу, а после — хмурится: брови сдвигаются к переносице, взгляд тяжелеет и губы открываются, чтобы что-то сказать, но Юнги отпихивает Чонгука с дороги и затыкает уши капельками наушников. Хватит с него этой ребяческой херни.       Надоело.

***

      Когда Юнги заваливается в бар — на улице уже темно, на часах без двадцати трёх минут двенадцать, а позади всё так же бесшумно ступает Чонгук. Внутри тепло: пахнет выпивкой, жаренным мясом и приглушённый свет не режет глаза. Такая мнимо-уютная домашняя атмосфера. И главное — тихо: несколько человек сидят за столиками в углу, двое мужчин за барной стойкой и бармен, натирающий стаканы, кажется ненавязчивым, как это обычно бывает. Юнги открыл для себя новый уголок спокойствия в большом и шумном городе.       В кармане шуршат снятые полчаса назад в круглосуточном банкомате купюры, вечер предвкушает более-менее счастливый конец, а напряжение куда-то окончательно пропадает, когда бармен ставит перед Юнги две пары шотов с водкой. Выпить и забыться. Горло обжигает горечью алкоголя, внутренности сворачивает от отвращения к самому себе и кажется, что Юнги вот-вот вывернет, но парень только морщится, закрывая рот ладонью и сглатывает. Пить на пустой желудок было глупостью. Большей глупостью было вообще пить.       После третьего шота уже не так мутит. Тело расслабляется, тяжёлые мысли и проблемы отходят на второй план, и не совсем ясно, сколько проходит времени, перед тем как рядом с Юнги оказывается мужчина, смутно похожий на какого-то айдола. Он заказывает Юнги ещё водки и улыбается, спрашивает о чём — непонятно — Юнги не слышит, и придвигается ближе. Ближе настолько, что дыхание обжигает шею. Мин ёжится от приятного ощущения внизу живота и добивает остатки напитка, расслабляясь окончательно.       Вот оно — то самое истинное удовольствие и блаженство, четвёртый пунктик в списке про деньги и секс. Если денег нет, но есть секс — это good. Можно раствориться в собственных ощущениях и ничего не чувствовать, кроме чужого дыхания на своей шее, горячей ладони где-то на бедре, обжигающих губ на плече даже через слой футболки. Не думать ни о чём. И теперь, когда в крови плещется алкоголь, на душе легко, а в голове пусто — Юнги двигается сам. Прижимается, едва касается чужой щеки губами, когда ладонь на его бедре ползёт выше — слегка сжимает кожу через узкие джинсы и… пропадает.       — Руку отпустил, — всё ещё незнакомец говорит спокойно, но от Юнги отодвигается, дёргаясь назад, пытаясь вырваться из чужого захвата. Мин фокусирует взгляд сначала на незнакомце, понимая, что с «айдолом» он слегка просчитался, потом на Чонгуке, который ту самую руку, секундой ранее лежащую на его бедре, держит. И молчит.       — Мелкий, свали, а, — Юнги сам отцепляет чонгукову ладонь от незнакомого мужчины и возвращает её на место — прямиком на собственную ляжку. Настроение для быстрого перепиха с почти айдолом куда-то пропадает окончательно, потому что больше не вставляет. Чонгук так и стоит, смотрит этим самым взглядом, не пытается вмешаться. Портит всё одним своим существованием. А губы незнакомца, всё же оказавшиеся на шее, бесят нереально. Юнги тошнит от себя больше, чем от ситуации в целом — он подхватывает собственную куртку, зажимая рот ладонью, и выбегает на улицу, едва не сбивая у входа людей. Сворачивает в ближайший проулок и почти что оседает на землю — скатывается по пыльной стенке вниз, вдыхая холодный ночной воздух в лёгкие. Сегодня Юнги открыл для себя новый уровень оценки настроения. Гораздо ниже «fucking shit ». Мин даже знает, как назовёт эту стадию. «Чонгук».       Чонгук, наверное, сын Сатаны, раз находит его даже здесь: в тёмном проулке без капельки света. Находит и молчит — ничего не говорит, просто садится рядом — прямо на грязный асфальт — и только дышит. Юнги впервые за всю его жизнь неловко.       — Знаешь, — говорит он негромко, — я даже жалею, что спас тебя тогда. На улице всё так же сыро и темно, а ещё чуточку грустно. Чонгук не отвечает ничего, кроме неопределённого «ммм», а Юнги как-то паскудно от этого. Он поднимается обратно на ноги, отряхивая куртку, и в глубине надеется, что они больше никогда не встретятся, потому что Чонгук на Сокджина не похож. Чонгук сложный и совсем не вписывается в общую атмосферу их отношений. Он другой.       Юнги вышагивает медленно вдоль проезжей части, игнорируя сигналы машин и Чонгука, который плетётся сзади так же медленно. Мин даже отчётливо слышит его шаги. Тихие, но уверенные. И самое грустное, наверное, что телефон разрядился окончательно и даже не посмотреть — который час. Надежда тлеет и тонкой дымкой рассеивается в ночи. На её место возвращается раздражительность и злость. Хочется закурить.       Круглосуточный магазинчик в знакомом районе города оказывается абсолютно пустым, когда автоматические двери разъезжаются в стороны. Юнги не разменивается на любезности, даже не смотрит кассиру в глаза, когда называет марку сигарет и передаёт кредитную карточку.       — У вас недостаточно средств, — девушка за прилавком смотрит с сожалением и возвращает карту. Юнги считает, что жить дальше смысла нет — хуже уже точно не будет. Он забирает карту и говорит тихое «тогда не надо», когда его пихают в бок, заставляя подвинуться.       — Я заплачу, — Чонгук передаёт девушке нужную сумму, пихает пачку сигарет Юнги в руки и выталкивает на улицу, — ты вообще когда-нибудь перестаёшь быть упрямым?       Юнги хочется Чонгука ударить — размазать по стенке словно масло и больше никогда-никогда не видеть. Но сдерживается чисто из-за Сокджина и хорошего к нему отношения, срывая с пачки сигарет защитную плёнку и вытаскивая одну, зажимая её между бескровных губ. Огонёк зажигалки на секунду освещает его лицо ярче, чем ближайший фонарь, но этого достаточно, чтобы Чонгук увидел всё недовольство на сморщенном лице и в прищуренных глазах.       — Да что опять не так? — Чонгук, кажется, сдаёт позиции. «Ребёнок» вырывается наружу, сметает заслонки и уже по-настоящему не понимает этого взрослого хёна. Юнги, совсем по-женски, зажимает между пальцев сигарету и выдыхает едкий дым Чонгуку в лицо. Выжидает секунды две, а потом со всем вселенским разочарованием и раздражением едва ли не шипит:       — Вишнёвые.       Чонгук выхватывает из чужих рук сигарету и делает одну единственную затяжку. И правда. Вишнёвые.

***

      — У тебя привычка всё хватать? В детстве мама не ругала? — Юнги пытается вырвать из захвата руки, но его только сильнее припечатывают к стене. От Чонгука несёт злостью вперемешку с детской напыщенностью. Юнги от него тошнит.- Руки отпусти.       — Тогда ты снова попытаешься сбежать, — едва ли не выплёвывает слова Чонгук, но руки отпускает. Больше не касается, не говорит, только смотрит зло. Юнги оборачивается, но стоит ему вновь коснуться ручки подъездной двери, как Чонгук снова перехватывает его руки и разворачивает к себе.       — Юнги, — голос у него дрожит то ли от холода, то ли от злости с которой он сжимает собственные пальцы на чужом запястье. — Иди домой. Пожалуйста.       — Я для тебя всё ещё хён, — Юнги толкает Чонгука в грудь так, что тот делает пару шагов назад, — я и иду домой, придурок.       — Я знаю твой адрес, хён. — Чонгук вновь перехватывает чужие ладони, стоит им только прикоснуться к двери, — Намджун-хён сказал проводить тебя. Адрес он тоже сказал.       Юнги хочет проломить Чонгуку голову, но ещё сильнее — убить Намджуна, который разбрасывает конфиденциальную информацию направо и налево, особенно — смутным типам вроде племянника Сокджина. Всё это настолько бесит, что Юнги уже три тысячи раз согласен проиграть день заново и не писать Намджуну. Три тысячи раз утром упасть с кровати, главное, не видеть Чонгука. Ещё лучше — не знать.       — Да пошёл ты, — Юнги припечатывает младшего к стенке, хорошенько прикладывая того головой о холодный бетон, и уже открывает дверь, как его снова перехватывают чужие руки — на сей раз за локоть — и разворачивают лицом к себе. Это, наверное, стало последней каплей, потому что Юнги бьёт Чонгука наотмашь по лицу — разбивает губу совершенно точно, судя по тому, как капает с них кровь на белую футболку.       Чонгук не падает: шатается — да, но не падает. Смотрит всё так же зло, и, кажется, ненавидит так же сильно. Но на мгновение теряется, когда Юнги тянет его за руки и впечатывает затылком в железную дверь подъезда. И ещё раз — о стену рядом, но не так сильно. У Чонгука лицо очаровательно-потерянное, Юнги чувствует его вязкий и липкий страх, который тот так старательно пытается скрыть. Смотрит в глаза, на капельки пота на лбу и окровавленные губы. А потом целует — слизывает кровь, кусает, оставляет влажный след от языка на линии подбородка и упирается своим лбом в чужой. Вкус крови на собственных губах кричит об абсурдности ситуации, а ужас в глазах напротив только распаляет.       — Если ты не отвалишь сейчас — я тебя выебу прямо здесь, — Юнги говорит это спокойно, поглаживая чужие волосы, а потом отстраняется так же резко, как и ударил.       Дверь закрывается за спиной Юнги с глухим стуком. Он даже не слышит, как тело по ту сторону скатывается по стенке вниз, как болезненный стон вырывается из чужих губ. Слышит только биение собственного сердца и чувствует вкус крови на губах.       Четвёртый этаж. Золотая табличка с номером одиннадцать на двери из тёмного дерева. Юнги вжимает звонок в стену, тихо постукивает по двери пальцами и облизывает обветренные губы. В штанах тесно, он чувствует себя конченым извращенцем, когда понимает, что возбудился от одного поцелуя с привкусом крови. И он даже ждёт, когда кто-нибудь из соседей выйдет и скажет, что дома никого нет и хозяин на работе, или вызовут полицию, но в тот же момент замок с той стороны двери щёлкает.       — Юнги? — разгорячённый Хосок, обёрнутый лишь только в одну простынь, стоит в дверях и удивлённо смотрит на ночного гостя. На его лице нет ни одной читаемой эмоции — он просто удивлён. Юнги бросает взгляд на пару кроссовок на пороге квартиры, явно не принадлежащей Хосоку, и лишь вопросительно поднимает бровь.       — Я не помешал?       Хосок расплывается в улыбке, отодвигая ногой обувь, и пропускает Юнги вовнутрь, закрывая дверь изнутри на ключ.       03:47.       Никто ничего не узнает.