victim

      — Эй, не хочешь с нами выпить? — влетевший секундой ранее в кабинет мужчина улыбается во все тридцать два и радостно сверкает глазами. Сегодня пятница, смена закончена, а впереди долгожданные выходные. Хосок мягко улыбается в ответ и отводит глаза. Он не любит, когда так: слишком много внимания к нему одному, пристальные взгляды и редкие улыбки. Чон не любит находиться в центре внимания, поэтому поднимает левую руку, указывая на серебряную полоску на безымянном пальце.       — Прости, но сам понимаешь, — Хосок неловко улыбается. Его и правда — ждут. Всего в паре километров отсюда, на четвёртом этаже и за двумя замками. Сидят и ждут. Думают о нём. Чон стискивает кольцо в ладони и смотрит виновато, на что мужчина, всё ещё стоящий в кабинете, шутливо отмахивается и выходит, тихо прикрывая за собой двери.       Большая стрелка часов только-только переваливает за два часа ночи, когда Хосок захлопывает папку с отчётами и потягивается в кресле. Как же ему это надоело: все эти бумажки, отчёты, головоломки и людишки, которые не понимают, что творят. Вся эта гнетущая атмосфера в отделе и вечное недовольство начальства. Хосок поднимается на ноги, допивая свой давно остывший чай, и убирает связку ключей в карман, накидывая на плечи куртку. Впереди целая неделя из выходных, которые он посвятит своей маленькой прекрасной кофейне. И Чимину.       Несмотря на поздний час — улицы ночного города кишат жизнью: группки молодых людей, смеясь, куда-то спешат, некоторые, уже подвыпившие, бредут домой. И правильно было бы задержать хотя бы одного пьющего на улице алкоголь человека, но сегодня пятница, а если верить часам, то даже суббота. Конец невыносимо трудной недели, и Хосок бы напился сам, прямо не отходя от участка, но на душе так спокойно. И счастливо. Как у влюблённого идиота. Чон улыбается сам себе, переходя через дорогу на «зелёный». Он, кажется, и есть — влюблённый идиот.       Пара оборотов ключа и глухой щелчок замка разбивают подъездную тишину; дверь немного поскрипывает, когда Хосок приоткрывает её, проскальзывая во тьму собственной квартиры. Внутри тепло и пахнет лавандовым освежителем. До одури приятно. Хосок вдыхает этот запах глубже, пытаясь пропитаться им полностью, вешая куртку на вешалку и убирая ботинки в шкафчик. Так пахнет дом. Настоящий.       Лёгкое касание к выключателю и узкая прихожая загорается тусклым оранжевым светом. Чон бросает взгляд в сторону — дверь в спальню прикрыта, но даже так видно, что и там темно. Видимо, Чимин спит.       Хосок пытается стереть со своего лица глупую улыбку и стягивает полицейскую форму вместе с нижним бельём, оставляя всё лежать кучей на полу в прихожей. Настроение затылком бьётся о потолок вот уже месяц, сердце заходится в бешеном ритме стоит подумать только о… Просто у Чимина каждый раз — словно первый.       Каждый грёбаный раз, когда им присылали эти чёртовы папки — Хосок получал Чимина на пару месяцев, пока тот отходил от совершенного убийства. И каждый раз — будто он делал это впервые. Его состояние было одинаково никаким: он торчал у Хосока на квартире какое-то время, пустым взглядом пялясь в стенку, но всегда отвечал на вопросы. Ел и спал. Дышал и мысленно себя ненавидел. Но тогда у них был связной — китаец — Лунфэй, тогда было проще. Сейчас — Хончоль, и чёрт знает, чего от него ожидать.       Деревянный паркет приятно холодит ступни, а ветерок из открытого окна на кухне мурашками отзывается на спине. Хосок на автомате включает свет в ванной, настраивает воду горячее, чем обычно и морщится, когда кипяток обжигает кожу на плечах. Стоит немного потерпеть, иначе Хосок с катушек съедет: голова то и дело забита исключительно одним определённым человеком. Даже работа больше не играет какой-либо роли. Только Чимин. Чимин. Чимин. Чимин в любую секунду может вернуть себе прежнее самообладание, как у него обычно это бывает — щёлк и прежний Пак Чимин снова в деле. Одевается и бесшумно уходит. И ненавидит мысленно уже не себя — Хосока, которому снова было дозволено слишком много. Который так бессовестно воспользовался. Но рано или поздно Чимин вернётся; он всегда возвращается. Хосок знает.       Вода обжигает плечи, но Хосок терпит: скрипит зубами, жмурит глаза, а под веками — податливый Чимин. Чимин, который позволяет касаться губами к обнажённой коже на шее, груди, вырисовывать целые галактики; запускать руки под свободную майку и сквозь ткань плотных штанов сжимать ягодицы. Позволяет чересчур много, а сам лишь сжимает руки в кулаки, не имея в себе сил оттолкнуть. Кто, если не Хосок?       Когда терпеть уже не получается — Чон на ощупь крутит вентили, перекрывая воду. В ванной душно, зеркала запотели и очень-очень жарко; настолько, что, кажется, воздух осязаем — с болью попадает в лёгкие, а выдохнуть не получается вовсе. Хосок прижимается лбом к удивительно-ледяному кафелю и вздыхает — на душе всё равно как-то паршиво.       Из коридора волнами льётся прохлада, горячее тело если и не остывает, то расслабляется. Настоящее блаженство. Хосок, придерживаясь за скользкую кафельную плитку, перешагивает через бортик и босиком шлёпает по паркету коридора прямиком до спальни.       — Оденься.       Стоит Хосоку только открыть двери, как в него прилетает смятая простынь, а свет лампы ослепляет. Чимин стоит у окна, одетый в хосоково пальто и, кажется, в его же джинсы, смотрит с укором, но ничего не говорит. Хосок сам всё понимает, ведь не в первый же раз.       — Чимин, — Чон кутается в простынь и делает пару шагов навстречу: упирается грудью в горячие ладони, выдвинутые вперёд и медленно умирает под этим самым взглядом. Сюжет повторяется из раза в раз, и стоило бы привыкнуть, если бы это было возможно.       — Молчи, Хосок, — Чимин не убирает рук, пропитывается жаром чужого тела, безнадёгой и преданностью во взгляде, ломается и держится из последних сил, чтобы не остаться, — я звонил Джису и… В общем, спасибо, и прости. Наверное, не…       Звонок в дверь обрывает фразу Чимина: он смотрит испуганно, даже как-то загнанно, а Хосок снова пользуется — тянет его за руки к себе, обнимает крепко, зарываясь носом в волосы и шепчет на ухо, что никто и ничего никогда не узнает. Что он сохранит всё в тайне. Что он любит, и никогда-никогда не предаст. Что Чимин может не беспокоиться ни о чём. Что всё будет хорошо.       — Оставайся и жди здесь, — Хосок одними губами касается чужого лба и плотнее запахивает простынь: с волос по шее катится вода, щёки до сих пор горят, как и кожа на плечах, а сердце колотится так, будто вот-вот выскочит. Чон гасит свет и прикрывает за собой двери: звонок раздаётся ещё раз, после — раздражительный стук. На часах без пятнадцати четыре утра, а в груди — зияющая дыра размером с целую галактику. Хосок видеть никого не хочет, особенно в четыре утра проклятой субботы, но поворачивает ключ в замке и открывает двери и…       — Юнги?       Хосок, правда, удивлён. Кого-кого, а Мин Юнги на пороге собственной квартиры ранним утром он готов видеть не был. У ночного гостя безумием светятся глаза, а кожа в тусклом свете подъездной лампочки кажется бледнее, чем обычно. От Юнги несёт алкоголем вперемешку с сигаретами: он стоит, оперевшись о дверной косяк, и дышит, открывая и закрывая рот, как рыба, силясь что-то сказать. Его лицо перемазано непонятно чем, и даже кажется, что парень вот-вот упадёт в обморок, но он только косит взглядом на чиминовы кроссовки и улыбается.       — Я не помешал? — Юнги говорит это с издёвкой, дёргая бровью, а Хосок улыбается в ответ — отодвигает ногой обувь, пропуская гостя вовнутрь, и закрывает двери на ключ.       Никто ничего не узнает.       Мин сбрасывает с ног перепачканные грязью ботинки, вешает кожанку на вешалку и уже тянется к ручке дверей, ведущих в спальню, как Хосок перехватывает его за руки. Прямо как Чонгук, и толкает в противоположную сторону.       — Нет, нет, нет, сначала душ, — Чон заталкивает несопротивляющегося Мина в ванную и приваливается спиной к двери, облегчённо выдыхая. Чуть не попался. Только когда раздаётся шум воды — Хосок позволяет себе вернуться в спальню, сразу же натыкаясь на грузный взгляд со стороны Чимина. Он молчит, но его глаза обо всём говорят за своего хозяина: то, что пришёл Юнги — Чимин знает, Чимину Юнги не нравится. Он его раздражает. И, судя по всему, хочет выставить вон из их с Хосоком квартиры, но вопреки самому себе — проходит мимо, намеренно задевая плечом, надевает кроссовки и негромко хлопает дверью.       «Истеричка» — думает Хосок, присаживаясь на край кровати и сжимая в руках подушку, на которой весь прошедший месяц проспал Чимин.

***

      — Что-то случилось?       Хосок едва заметно вздрагивает и поднимает взгляд на источник звука. Он не знает, сколько просидел здесь, сжимая в руках подушку, и уж тем более — забыл про Юнги, но тот стоит в дверях спальни в одной расстёгнутой хосоковой рубашке, опираясь спиной о дверной косяк, и смотрит без малейшего интереса. Мин не переживает, просто банальная вежливость. Хосок скользит взглядом по обнажённым стройным ногам, цепляется за бледную кожу на впалом животе, шею, по которой скользят капельки воды с волос и останавливается на бескровных губах, прежде чем заглянуть в глаза.       — В ванной не было полотенца, я взял твою рубашку, — голос у Юнги глубокий, приятный на слух, растворяется в тишине квартиры, но не позволяет забыть себя. Мин прикусывает губу и смотрит, не моргая, — прости, если…       Но Хосок отрицательно машет головой и вскидывает руку, жестом прося помолчать и утверждая, что не против ни в коем разе. Юнги белый к лицу, особенно хосоковская рубашка, которая велика совсем на чуть-чуть и не прикрывает ничего абсолютно. Чон расплывается в широкой улыбке и заметно расслабляется, откидываясь на спинку кровати и с вызовом глядя глаза в глаза человеку напротив.       — Иди ко мне.       Юнги будто только этого и ждёт: с лёгкостью отрывается от стены и быстрым шагом пересекает комнату, забираясь к Хосоку на колени и прижимаясь грудью к его. Длинные хосоковы пальцы ловко пробираются под расстёгнутую рубашку: сжимают кожу на бледных, тонких бёдрах, скользят вверх — по талии, пересчитывают рёбра и останавливаются на лопатках.       — Ты такой холодный, боже, — Юнги ведёт руками по всё ещё горящим плечам, цепляет кончиками пальцев край простыни и стягивает с Хосока, бросая её у кровати; проводит по бокам, слегка сжимая ладони на крепких бёдрах и сам вжимается в него, когда хосоковы пальцы прижимают ближе, впиваясь в ягодицы.       — Хочу твои пальцы, — Юнги шепчет это, срываясь на хрипы, когда Хосок шлёпает его по бедру, и кусает Чона за мочку уха, добавляя тихое, но чёткое: — в себе.       Хосок как будто не слышит: тонет в тонком алкогольном шлейфе — дыхании Юнги, пробует сладковатую кожу с запахом апельсинового геля на вкус и целует. Прижимается к губам своими, мажет языком между и кусает, сжимает пальцы на бледной коже, оставляя на ней красные отпечатки, и роняет на кровать, нависая над Юнги и упираясь своим лбом в его. В глазах напротив целый тайфун из возбуждения и того самого «хочу», Мин закидывает ноги на талию Хосока, скрещивая за спиной; цепляется своими ручонками за чужую шею и целует сам: мокро, горячо, развязно — проникает в рот языком и прижимается животом к Чону, практически повиснув на нём. Кроме них двоих сейчас не существует ничего вокруг.       Светлая ткань рубашки липнет к влажному телу, точно так же, как мокрая мятная чёлка ко лбу — Юнги вскидывает голову, пытаясь смахнуть её, но так и остаётся — глухо стонет, когда хосоковы губы проезжаются по шее, прикусывают кожу на ключицах и кусают до помутнения в глазах. Вот то самое good в его жизни, то самое — чего так не хватало последние несколько недель. И только когда грубые укусы сменяются нежностью — влажными поцелуями и лёгкими поглаживаниями, Юнги опрокидывает Хосока на спину и забирается сверху: елозит задницей по чужому стояку, зарывается костлявыми тонкими пальцами в хосоковы волосы и сжимает в кулак, наклоняясь близко-близко — лицом к лицу.       — Ты бесишь просто, — Юнги шипит, кусает Хосока за подбородок, когда его пальцы проходятся по ложбинке меж ягодиц и надавливают на вход, — я тебе не баба. Не будь таким нежным.       Юнги тянется через Хосока к прикроватной тумбочке, но так и не возвращается прежнее положение — подвисает, когда чужие горячие губы касаются его груди, язык скользит по соскам, а ледяные руки пробираются под рубашку и давят на талию, заставляя прогнуться. Мин из последних сил заставляет себя дотянуться до полочки и достать оттуда когда-то начатую пачку презервативов. Шелест фольги и один маленький рывок — Юнги выпрямляется в спине, смотря Хосоку глаза в глаза, закусывает свои тонкие бескровные губы, заводя руки за спину и раскатывая презерватив по чужому члену. А потом насаживается — нарочито медленно, едва ли не закатывая глаза от удовольствия, получая долгожданное чувство заполненности. Хосок закрывает глаза и давит на чужие бёдра, сжимая пальцами всё ещё влажную, но уже не от воды кожу, заставляя принять его полностью.       — Юнги? — спрашивает Хосок, когда открывает глаза и видит напряжённое лицо и сведённые к переносице брови, но вместо ответа получает требовательный поцелуй: Юнги проходится языком по чужому ребристому нёбу, кусает нежные губы и старается не краснеть, но лицо уже давно залилось румянцем, а во взгляде — целый пожар из чувств. Юнги — это произведение искусства, так думает Хосок, когда Мин приподнимается и снова опускается на член, прогибаясь в спине и тихо постанывая. Расстёгнутая рубашка, прикрывающая лишь спину и большую часть ягодиц, выглядит более, чем развратно и несомненно ему идёт.       Хосок приподнимается на локтях, притягивая к себе Юнги за шею, и касается едва тёплыми губами чужих — горячих и влажных. Мин скрещивает щиколотки за спиной Хосока и обнимает за плечи, когда оказывается вжатым тяжёлым телом в мягкий матрац. Перед глазами плывёт, кожа пылает от соприкосновений, а глаза напротив завораживают: Юнги не может отвести взгляд, не может даже моргнуть, только громко стонет, когда Хосок подаётся бёдрами вперёд.       Юнги ломает пополам: он выгибается, впивается ногтями в хосокову спину и уже не видит — перед глазами взрывается вселенная, по телу разливается волнами наслаждение и уходит то самое напряжение. Забываются Намджун, проблемы и разбитые губы Чонгука, которые дрожали пару часов назад под губами Юнги. Мин вслепую тянется за поцелуем, но в итоге — кусает, в нос ударяет запах крови, на языке — вкус железа, а кожу на бедре опаляет жгучий удар. У Хосока глаза горят недовольством, он вбивается в податливое тело под собой с таким остервенением, что о минутном порыве нежности около получаса назад можно благополучно забыть; а Юнги только улыбается, прикусывает собственные губы и стонет, потому что это то самое good, наверное, perfect.       Когда Юнги уже чувствует, что на пределе, он почему-то решает, что воздержание иногда к лучшему. Слишком ярко, слишком классно — невероятно. И Хосок такой до одури красивый: Мин протягивает ладонь к его лицу, но не дотрагивается, потому что на сей раз его выбивает окончательно. Выгибает, ломает, стирает границы между фантазией и реальностью — Юнги кончает с чужим именем на губах и, кажется, отключается, потому, что когда он открывает в следующую секунду глаза — он натыкается на мягкую улыбку Хосока и оказывается укутан в одеяло.       — Ты такой красивый, когда спишь, — Хосок касается костяшками пальцев чужого лица и не прекращает улыбаться, а Юнги почему-то злится. На себя, на свою чёртову слабость и эту дурацкую хосокову улыбку. Он не должен был отключаться здесь: не в своей квартире, а в чужой кровати почти женатого человека. И он хочет сказать, что Хосок придурок последний, забрать вещи и по-тихому уйти, но здесь — в чужой квартире с почти женатым человеком спокойно и капельку уютно. Но нагрубить хочется так же сильно.       — Скажи это тому мудаку, который меня продинамил, — Юнги всё же сползает с кровати вместе с одеялом, оставляя Хосока наедине со своими догадками и мыслями. Чон следит за тем, как белый край одеяла, скользящий по полу, скрывается за дверью, а потом появляется снова — но уже в руках у одетого Юнги: на нём его же узкие джинсы, продырявленные на коленях и чуть выше, а ещё расстёгнутая хосокова рубашка, под которой скрываются доказательства сегодняшней связи — лиловые укусы и засосы. Целая галактика на одном особом полотне.       Юнги ловит непонимающий взгляд Хосока и нервно улыбается, ероша влажные мятные волосы перед зеркалом. За окном уже светает: он пробыл здесь слишком долго, и теперь совершенно точно пора уйти. Он скрывается в прихожей, натягивая на босые ноги тяжёлые ботинки, и слегка морщится от боли в пояснице, но вида не подаёт.       — В смысле? — Хосок, укутанный в ту самую простынь, стоит в дверном проёме, прислонившись к косяку, и смотрит почти требовательно. Так, будто Юнги ему что-то обязательно должен.       — Намджун — тот самый мудак, и именно его я любезно пригласил выпить, — Юнги говорит это спокойно, но по взгляду видно — недоволен, — но он вместо себя прислал какого-то сосунка, который ни напиться не дал, ни потрахаться спокойно.       Юнги делает шаг навстречу Хосоку и оставляет лёгкий поцелуй на чужих губах.       — Но всё просто замечательно, — Мин набрасывает на свои плечи куртку, — благодаря тебе.       — Он жив? — Хосок больше не улыбается: смотрит напряжённо и, кажется, ждёт ответа. Юнги так и не касается дверной ручки — оборачивается и поднимает в удивлении брови. Недосказанность грозовой тучей повисает в прихожей хосоковой квартиры.       — А не должен? — Юнги действительно удивлён: он смотрит, как Хосок заламывает пальцы, как широко-распахнутые глаза в шоке врезаются в его, как нервное «нет-нет-нет» срывается с чужих прежде, чем Чон выдохнет.       — Просто я давно его не видел, и подумал, что он заболел или… — Хосок запинается на полуслове, но Юнги лишь передёргивает плечами, открывая дверь и уже из подъезда бросая:       — Я тоже.       Глухой хлопок двери и всё-таки перегоревшая лампочка становятся единственными свидетелями умирающих хосоковых надежд. Чон дрожащими пальцами набирает заученный до дыр номер Чимина: ошибается, стирает всё, начинает заново. И снова не выходит. Руки всё так же дрожат, а сердце уходит в пятки. Если Намджун жив — Чимин об этом ничего не знает. Об этом не знает даже Хончоль, которого уведомили о выполненной работе двумя днями ранее. И если Намджун видел Чимина в тот день — Пак в опасности. Если Хончоль видел Намджуна живым — Чимин, судя по всему, уже мёртв.       Хосок подносит телефон к уху, когда ему всё же удаётся набрать номер.       Абонент временно недоступен; оставьте сообщение после…       Хосок оседает на холодный паркет, скатываясь по стенке, и вдыхает спасительный глоток воздуха, пропитанный ароматом лаванды. Кажется, он на мгновение даже забыл, как дышать. Чон совсем не знает, что нужно делать. Но одно ясно точно.       Намджуна необходимо убрать раньше, чем его найдут.       Если уже не нашли.