victim

      В подъезде темно, лишь откуда-то сверху — парой этажей выше — льётся слабое жёлтое свечение от гудящей лампочки. Грядущий ноябрь не вселяет никаких опасений, на душе спокойно — кажется, что всё вот-вот наладится. Чимин скатывается по захлопнувшейся за спиной двери хосоковой квартиры и только выдыхает: не наладится ничего. Он никогда не считал Хосока плохим: аморальным уродом — да, последним ублюдком — да, но плохим — никогда. Но конкретно сейчас хочется вернуться и Хосока ударить: больно и сильно; так, чтобы запомнилось надолго; а после — выпроводить из их квартиры проклятого Мин Юнги, хорошенько приложив его головой о ту же самую дверь. И Чимин даже поднимается с холодного бетонного пола и отряхивает пальто, но вопреки своим мыслям идёт в противоположную от двери сторону: минует лифт и, медленно перебирая ногами, спускается по лестнице вниз. На душе всё ещё паскудно-спокойно, как будто ничего не случилось вообще. Затишье перед бурей — или пресловутое счастье?       На улице людно, не взирая на поздний час: куда не глянь — можно увидеть маленькие группки людей, проезжающие машины и редкие горящие фонари-окна в высоких домах. Чимин садится на лавочку у подъезда и вытряхивает из помятой пачки последнюю сигарету — расслабиться сейчас необходимо в той же степени, что и дышать. Едкий дым заполняет лёгкие, глаза застилает почти прозрачная пелена из усталости и, кажется, слёз, но звёзды видно всё равно. Чимин смотрит на далёкое чёрное небо, усыпанное множеством горящих точек-звёзд, и не хочет уже ничего: ни счастья, ни свободы, разве что вернуться в хосокову квартиру, упасть на кровать и проспать до утра, как раньше, чтобы проснуться с утра от чашки чая под носом и громкого заразительного смеха.        Ночной город значительно отличается от того, какой он днём: нет этой безумной спешки, споров, злых взглядов и… можно не притворяться. Быть тем, кто ты есть на самом деле. Неоновые вывески витрин освещают узкий тротуарчик вдоль дороги, а лёгкий леденящий ветер пробирается под распахнутое пальто, мурашками пробегается по спине и теряется в усталом вздохе. Чимин достаёт из кармана телефон и снимает с блокировки, проверяя сообщения. Джису так и не ответила. Ни на одно из сообщений, и ни разу не взяла трубку при звонке. Значит, домой ехать бессмысленно: Чимин выпускает изо рта клубы дыма и стряхивает пепел на тёмный асфальт.       Чимин бредёт по тёмным улицам, сворачивает в ещё более тёмные переулки и не думает ни о чём: в голове необычайно пусто, а на душе тихо, только грузная усталость повисает где-то в сердце и камнем тянет вниз — на дно океана из самокопания и мрачных воспоминаний. Чимин останавливается напротив яркой витрины какого-то магазинчика, но смотрит не на товар, а на собственные руки. Маленькие, почти девчачьи ладошки мелко подрагивают, стоит только вспомнить дождливый октябрь и одного Ким Намджуна.       Чимин вздрагивает, когда телефон в кармане начинает вибрировать: трясущиеся руки не слушаются, едва ли не роняют устройство на асфальт, а взгляд никак не может сфокусироваться на экране. Ощущение такое, как тогда — у Намджуна в квартире, но сейчас без эмоций. Чимину всё равно.       — Чимини? — голос из динамика телефона слышно, как из-под толщи воды. Номер не определён, говоривший человек — не известен. Хочется сбросить, но Пак будто бы прирос к месту — стоит напротив всё той же витрины, смотрит на носки собственных ботинок и пытается дышать, — почему ты такой грустный?       Чимин не слышит ничего: ни проезжающих рядом с ним машин, ни крики и пьяные вопли компании неподалёку, только биение собственного сердца и чужой тихий смех, который звучит совсем рядом. Уже не в телефоне.       — Чимини, где твоё чудесное платье? — Пак роняет телефон на землю и резко оборачивается. Он может поклясться — уже слышал этот голос, а человек напротив с игриво-сверкающими глазами только выбивает из колеи. Чимин даже не успевает среагировать — перед глазами окончательно мутнеет, а ноги подкашиваются. Он, кажется, вот-вот упадёт. Чимин чувствует, как сильные руки подхватывают его под талией и коленями и приподнимают над землёй, но не видит абсолютно ничего. Только на задворках сознания слышит почти ласковое:       — А тебе так идёт зелёный, Чимини.