victim

      Чимин приходит к выводу, что он умер, потому что когда приходит в себя — боится даже открыть глаза. На фоне этой жуткой темноты под веками играет старая пластинка Эллы Фитцджералд, а нос закладывает от тошнотворного запаха больницы: вонь лекарств вперемешку с человеческими страданиями — ужасная смесь. Голова гудит, запястья горят от трения о жёсткую ткань, а пошевелиться нет никакой возможности. Нет возможности даже дышать — только слушать грузный топот, низкий, слегка истеричный смех и бояться, что всё происходящее сейчас — реальность.       В горле пересохло, язык прилипает к нёбу, а сил нет даже на то, чтобы поднять голову — бесконечно хочется пить. Чимин прислушивается к биению собственного сердца, которое гулким эхом отдаётся в ушах, когда и смех, и топот прекращаются; остаётся слышным только тяжёлое дыхание совсем рядом, схожее с тем, как испытывая жуткий страх дышат люди — рвано и глубоко, почти задыхаясь, с хрипами глотая воздух.       Чимин дёргается от внезапного прикосновения к своим губам чего-то влажного и холодного и с трудом разлепляет глаза. Расплывчатые образы не сразу складываются в картинку, и первое, что он видит более-менее чётко — руку, испещрённую голубыми венами, с большой ладонью и длинными пальцами, что прижимают к губам Чимина пропитанную водой губку.       — Очнулся, наконец, — низкий баритонный голос заставляет поднять взгляд на владельца той самой руки, но Пак так и застывает на чистых глазах напротив, которые горят дружелюбием, — попей, тебе станет легче.       Чимин прижимается губами к губке, пытается высосать ту спасительную влагу, но она исчезает так же внезапно, как и появилась: парень поднимает взгляд, чтобы снова встретиться взглядом со странным похитителем, но тот сидит на коленях, прижав руки к лицу, и слышно только тихое-тихое «Прости». Чимин готов поклясться, что Тэхён плачет: его плечи трясутся, и, кажется, слышен первый всхлип. Но когда он снова поднимает голову, чтобы заглянуть в глаза — Чимин в упор не видит даже и следа от слёз, только опасный оскал.       — Я ведь говорил тебе не трогать его, — Тэхён говорит, не моргая и смотря прямо в глаза Чимину, который не понимает ничего из происходящего. Воздух, пропитанный болью и страданиями, принадлежит Тэхёну, это видно по его чёрным глазам, которые становятся всё чернее и чернее, до тех пор, пока он резко не дёргается и не впечатывается в стену, шепча то самое «прости». Белый халат на его плечах слетает на пол, а под чёрной идеально отглаженной рубашкой видно, как сильно вздымается и опускается его грудь, как мужчина сворачивается клубком у той стены и лежит. Молча. Совсем бесшумно. Только чужое тяжёлое дыхание и биение собственного сердца заставляют Чимина поверить, что он жив.       Чимин слегка поворачивает голову в сторону: осматривает белоснежные стены, совершенно пустую комнату и белый халат на пыльном бетонном полу. Тэхён, чья рубашка выделялась на светлом фоне стен чернильным пятном, будто бы исчез — испарился, распался на атомы и не оставил после себя ничего абсолютно, кроме больших горячих ладоней на чиминовых плечах и тихий шёпот над ухом.       — Спокойной ночи, Чимини.       Какое-то напускное спокойствие поселяется в сердце, но стоит прикрыть глаза — банально моргнуть, как огромная глыба из беспокойства и страхов врезается в душу.       — Спи спокойно, Чимини.

***

      Намджун последние недели две думает, что лучше бы он продал душу дьяволу, нежели согласился помогать Сокджину. На улице первые числа бесснежного декабря, а на душе — морозный январь: Намджун плотнее кутается в куртку и расплачивается на кассе, забирая пакет с продуктами и пряча чек в карман. На часах раннее утро: даже солнце ещё не взошло, только малиновые всполохи на линии горизонта, которую так удачно закрывают городские высотки, говорят сами за себя — скоро рассвет.       Спешащие куда-то люди с угрюмыми лицами, громко сигналившие машины и крики; одним словом — городская суета — так осточертели Намджуну, что он бы и не прочь сменить место жительства: переехать в маленький провинциальный городок вблизи моря, и даже забрать с собой одного надоевшего за последний месяц Сокджина, потому что Юнги с ним не поедет.       Юнги, который не берёт трубку который день, не отвечает на сообщения и Чонгук, который вернулся со встречи с Юнги с разбитыми губами и загруженным выражением лица молчит тоже. Намджун ногой толкает подъездную дверь и заходит внутрь: здесь как всегда воняет пылью, грязью и ни черта не видно. Старые выжженные кнопки лифта нажимаются не сразу, а тяжёлый скрип спускающейся кабины слышен даже здесь. Напоминает скрежет ногтей по стеклу.       Только когда дверцы лифта с грохотом раздвигаются — Намджун разворачивается, огибает проклятую коробку и ставит ногу на первую ступеньку, как кажется в темноте, бесконечной лестницы: он лифты не любит и верит, что обязательно умрёт именно в одном из них. На третьем этаже со стороны одной из квартир удушливо воняет острой пищей, а запах не рассеивается даже на четвёртом, где гудящая лампочка с тусклым свечением вот-вот потухнет. А на пятом Намджун едва не задыхается: в лёгких не хватает воздуха и мужчина ненароком думает, что пора завязывать с курением: он прислоняется к подоконнику на пролёте между пятым и шестым этажами и только задумчиво пялится в лакированное деревянное покрытие двери сокджиновой квартиры.       Шею неприятно обдувает ледяным воздухом из треснутого окна и даже дутая куртка не спасает. Настроение и так ниже плинтуса, а к головной боли прибавляются крики и ругань соседей. Намджун прислушивается и почти уверен, что слышал женский визг или крик, отдалённо похожий на сокджинов. Только когда те самые лакированные двери открываются и на лестничную площадку проскальзывают двое — крик становится сильнее, а ухмылка, состоящая из смеси боли, злости, удивления и злорадства, окрашивает лицо Намджуна.       — Хён? — Чонгук, выскользнувший ранее из квартиры Сокджина, с маленькой СонМи за руку останавливается напротив Намджуна, перегораживая вид на лестничную площадку. Он вопросительно поднимает бровь, но, проследив за чужим взглядом, выдыхает, — не суйся туда для своего же блага.       — Там… Сокджин и…? — Намджун пытается сформулировать и построить вопрос правильно, но маленькая СонМи дёргает его за рукав и прикладывает палец к маленьким губкам, которые расплываются в улыбке, а на щеках появляются забавные ямочки, стоит только их взглядам пересечься.       — К дяде приехала его невеста, — девочка говорит тихо, поэтому Намджун опускается на корточки рядом и берёт малышку за руку, — и она — настоящая ведьма!       — СонМи, — Чонгук дёргает девочку за руку и смотрит с укором, а Намджун только улыбается и прикладывает палец к губам, расплываясь в широкой улыбке.       Чонгук не прощается — только кивает, подхватывая сестру на руки и спускаясь по лестнице вниз: прямо в темноту лестничных пролётов. А где-то сверху гремит коробка лифта, когда двери сокджиновой квартиры раскрываются настежь, и яркий комнатный свет прорезает полутьму подъездной тишины. Сперва Намджун сбрасывает всё на галлюцинации из-за недосыпа, тяжёлой работы и нервов, прикрывает глаза, а когда открывает — видение не исчезает. Чернокожая женщина в дверях сокджиновой квартиры стоит и кричит на ломанном корейском, активно жестикулирует и называет Сокджина подонком, сволочью, переключается на английский и добивает уже красиво.       У Намджуна щёки от смеха сводит: кто бы мог подумать, что у Сокджина настолько специфичные вкусы, хотя девушка не дурна собой: правильные черты лица, объёмный бюст, тонкая талия и шикарная задница… Намджун возвращается к Сокджину, который в ответ на «подонка» кричит что-то вроде «закрой свой рот», но девушка оставляет лишь смачную пощёчину на чужом лице, и, кажется, не собирается останавливаться, потому что толкает своего несостоявшегося женишка в грудь, и тогда приходится вмешаться уже Намджуну. Сокджина бить нельзя, его рёбра всё ещё не зажили, а месяц упорных стараний и ухода за немощным Джином Намджун отправить в небытие не даст.       — Истеричка, — изумлённо выдыхает Сокджин, когда девушка замахивается для удара, но не бьёт: Намджун, перехватив тонкое запястье, разворачивает её к себе и доброжелательно улыбается, а в глазах напротив гнев сменяется удивлением, напряжённость в воздухе медленно рассеивается.       — Не нужно его бить, он мне ещё должен, — Намджун не думает, что девушка понимает его по-корейски, поэтому повторяет сказанное по-английски, но ответа так и не получает.       — Жаклин, — Сокджин устало прикрывает глаза и стирает запястьем пот со лба, но девушка только показывает ему средний палец и громко хлопает дверью. Намджун честно пытается не смеяться, но когда наступает на купленные им же яйца — смех вырывается наружу. Он смотрит на Джина, который тоже почему-то улыбается, и от этого на душе так тепло-тепло, что даже провести лезвием ножа по сокджиновой шее больше не хочется.       — Когда свадьба? — Намджун нагибается, побирая с пола пакет с продуктами и раздавленными яйцами и бредёт на кухню, сгружая всё на и так забитый стол. В квартире привычно пахнет чем-то приторно-сладким и уютным: Сокджин забирается на табуретку, поджимая под себя ноги, и по-доброму смеётся.       — Не в этой жизни, — глаза у Сокджина светятся искренним весельем, образ человека-фальшивки наконец-то ломается окончательно.       — Тогда я могу тебя прикончить без зазрения совести прямо сейчас? — Намджун берёт в руки нож и направляет его на Сокджина, тот всё так же сидит на табуретке, приподняв бровь, и не моргает, будто бы и правда задумался о чём-то невероятно важном.       — Ты яйца разбил, — всё-таки отмирает Сокджин и тычет своим кривым пальцем в пакет, под тонкой плёнкой которого перекатываются остатки яиц. Намджун тычет рядом с сокджиновым пальцем  с дибильной улыбкой на пол лица и смеётся.       — И правда.