victim

       Намджун в свою квартиру не возвращается вот уже дней десять. С волос ручьём течёт вода, под одежду пробирается ледяной ветер, а он стоит перед собственным домом — дверьми в подъезд, и думает. Где-то глубоко в лёгких поселяется скользкий и мерзкий червь, и шевелится всякий раз, стоит Намджуну поднять глаза вверх — на тёмные окна собственной квартиры. Кажется, вернись он туда сейчас — живым уже не выйдет; умрёт не в грязном и вонючем лифте, а в собственной постели, только на сей раз умрёт не от чужих рук — его задушат стены родного дома.        Червь шевелится, извивается и, кажется, протыкает лёгкие, когда Намджун открывает массивные подъездные двери и тенью проскальзывает внутрь. Тело пробивает мелкая дрожь от холода, в горле — как в пустыне — сухо, а в голове хаос из мыслей о вечном. По привычке игнорируя лифт, Намджун поднимается по лестнице тягуче-медленно, словно растягивая момент, оттягивая своё возвращение. Хотя возвращаться и некуда. Не в квартиру-убийцу уж точно.        Остаётся всего два лестничных пролёта, чуть больше сорока ступенек и четырёх вдохов, но Намджун не спешит — останавливается напротив уже знакомой квартиры и выдыхает; еле-еле стучит костяшками по полированной поверхности двери и очень надеется, что его не услышали. Да и навряд ли кто-то по ту сторону двери его стук, больше похожий на простое беззвучное прикосновение, услышал. Секунды проскальзывают сквозь пальцы, тиканье наручных часов забирается под кожу и весь Намджун уже похож на часовой механизм. Ещё четыре секунды. Три. Две. Одна. Мужчина разворачивается на одних пятках и ставит ногу на ступеньку, потому что желание уйти с каких-то пор стало приоритетным. Уйти не домой, нет — туда, на улицу; снять номер в дешёвом мотеле и наконец-то выспаться.        Пара ступенек остаются позади с мутными воспоминаниями из прошлого. Шаг, ещё один. Треснутое окно теперь заклеено скотчем, Намджун даже видит неровные пупырчатые края, но так и не сдвигается с места: только сжимает ладонь на перилах до побелевших костяшек, набирает в лёгкие побольше пыльного воздуха и… не оборачивается. Намджун надеялся, что ему не откроют, что дома никого не окажется.        — Намджун?        — Никогда не перестану тебе удивляться, — Джун кидает последний взгляд на пупырчатые края скотча на стекле и возвращается обратно — на лестничную клетку, чтобы взглянуть на помятого от сна Сокджина.        В квартире Сокджина, как и всегда, воняет ароматизированными свечами и удушливым спокойствием, что заставляет червя внутри намджуновой груди беспокойно сворачиваться в тугой комок злости. Всюду светло, чисто и неправильно уютно — здесь не должно быть так. Намджун сбрасывает ботинки в прихожей и по привычке плетётся на кухню, переставляя табуретку к окну приоткрывая форточку, когда пальцы всё же нащупывают в кармане пальто пачку сигарет.        Сокджин действительно выглядит неважно: Намджун убеждается в этом, когда при входе на кухню хозяин квартиры вписывается лбом в дверной косяк. Растянутая бледно-розовая футболка сильно помята, такие же огромные спортивные серые штаны постоянно сползают, заставляя Джина постоянно дёргать их навверх, а на лице отпечаталась подушка.        — Удивляться чему? — голос у Сокджина хриплый. Он потирает глаза и почти наугад шлёпается на свободную табуретку у стены.        — Ты даже не спрашиваешь кто там, когда открываешь дверь, — едкий дым дешёвых сигарет пропитывает узкую кухню, а Намджун только усмехается, когда слышит со стороны Джина покашливание, но не оборачивается, — а если бы…        — Не если, Намджун, — перебивает Сокджин и потягивается, поднимаясь с табуретки и доставая турку из шкафчика, — единственный, кто хочет меня убить — это ты.        Червь, превратившийся в комок злости, перевоплощается в ненависть. Намджун тушит сигарету в стакане, кажется, с чаем, всё-таки поворачиваясь к Сокджину лицом. Тот стоит в руках с туркой и смотрит на неё пустым взглядом.        — Но ты, Намджун, не создан для этого, — Сокджин наконец-то улыбается своей добродушной улыбкой, а Намджун цепляется взглядом за удивительные уродливые кривые пальцы, — мы уже, кажется, трижды проверили, что ты на это не способен.        Железная турка с глухим стуком падает на пол, а Сокджин бьётся затылком о стену. В глазах у Намджуна кипит ярость, в груди полыхает огонь, и он ищет хоть что-то, за что можно было бы ненавидеть Сокджина, но не находит. Только цепляется за пальцы на своём запястье, что пытаются облегчить хватку на шее, и ненавидит ещё больше. Хотя бы за них.        — Успокойся, — шипит Джин, глотая воздух ртом, когда пытается оттолкнуть Намджуна от себя. Но тот, кажется, непреклонен: хватает нож со стола и…        Сокджин тёплый. Намджун подвисает на пару секунд, когда обе сокджиновых руки упираются в его грудь. Даже через грубую и промокшую ткань пальто он чувствует это, и жмётся ближе, смыкая пальцы на чужой шее сильнее. В груди клокочущее чувство восторга при виде задыхающегося Джина. И то, что он совсем не сопротивляется — не ставит в тупик. Наоборот — только заинтересовывает.        — Я могу убить тебя в любой момент, — Намджун наклоняется ближе, чувствует горячее дыхание на своём лице и смотрит в чужие глаза, в которых нет ни капли страха. Такое же безумие, как у него самого. — Мне не нужен ты, мне нужны деньги.        Намджун разжимает пальцы и касается холодным лезвием ножа чужой шеи: красных отметин от твёрдой хватки, которые, он уверен, ещё долго не сойдут. Сокджин съезжает по стенке вниз, жадно глотая воздух, и, наверное, даже не замечая, как лезвие разрезает тонкую кожу, как маленькие рубиновые бусинки выступают из пореза и скатываются вниз, к футболке, но теряются в ключичной впадинке.        Намджун оседает следом: садится прямо на холодный пол в своём мокром пальто, выдвигая ноги вперёд — по обе стороны от Джина — и смотрит глаза в глаза, с тем же безумием и одержимостью.        — Но у тебя нет денег, — Намджун подхватывает Сокджина под бёдра, двигает вплотную к себе, будто безвольную куклу, перебрасывая чужие ноги через свои, и чувствуя, как те скрещиваются у него за спиной, — ничего, что мне нужно, у тебя нет.        Намджун притягивает Сокджина к себе за шею, свободной рукой оттягивая ворот футболки, и касается языком влажной ранки на шее, слизывая кровь, проезжается зубами по ключице, сдирая тонкий слой кожи, и только выдыхает.        Сокджин тёплый, действительно тёплый: кожа под футболкой, куда он успел запустить ладонь, мягкая, нежная и невыносимо приятная на ощупь. Мышцы на чужом животе резко сокращаются, когда Намджун кусает снова — сильнее, но уже выше — почти у подбородка. И даже хочет увидеть это сам, но когда поднимает взгляд — видит только тёмные глаза, приправленные сумасшествием и ничем больше. Сокджин тёплый, почти горячий: Намджун давит ему на затылок, останавливаясь всего в трёх сантиметрах от чужих губ.        — Я заплачу тебе, как только ты поможешь мне с Хосоком, — Сокджин снова улыбается, а Намджуну от этой улыбки тошно. Он хочет сорвать её с чужого лица окончательно, но вместо этого — вгрызается поцелуем в чужие губы. На языке чувствуется железный вкус крови, когда Джин кусает намджуновы губы в отместку, путая свои уродливые и одновременно прекрасные пальцы у него во всё ещё мокрых волосах.