victim

      Червь в груди у Намджуна на время затихает, когда у него под ладонями разгорается целый пожар, а футболка Сокджина улетает за спину. Он тонет в собственных эмоциях, мыслях и ощущениях, поддаваясь искушению и продаваясь ненависти, которая целым потоком брызжет из перерезанных вен. Сокджин горячий — обжигает своим дыханием намджунову шею, цепляется пальцами за плечи — грубую ткань промокшего пальто, — и позволяет себя ненавидеть.       Воздух накалён до предела, в голове ни одной мысли, а под руками — мягкие сокджиновы бёдра, светлая кожа и запах. Не ароматизированных свеч, не удушливого спокойствия — запах настоящего безумия. Намджун ведёт руками по бокам, пересчитывает кончиками пальцев выпирающие рёбра, и опускается снова вниз — цепляет резинку растянутых шорт и… отпускает. Отодвигается от Сокджина, у которого глаза горят желанием и чистым сумасшествием, у которого плечи и почти вся шея усыпаны синяками, кровоподтёками и засосами. От Сокджина, который смотрит с откровенным непониманием, и Намджун ищет в себе хоть пару слов для оправдания, ведь это он начал всё это. Не Сокджин.       Но в груди вместо воздуха вода. Чувство такое, что Намджуна снова топят — опускают с головой в ледяной океан, а к ногам его прикреплён груз, так что выбраться не получится, как бы ты не старался. Намджун смотрит Сокджину в глаза, и боится отвести взгляд. Он просто боится. Червь в груди разворачивается, перемещается и, кажется, старается Намджуна убить — в груди неприятно жжёт, глаза застилает тонкой плёнкой влаги. Джун готов разрыдаться, словно маленький мальчишка, который потерялся в толпе.        — Эй, — Сокджин пододвигается ближе, в его глазах уже нет того безумия, только искренне непонимание. Он касается кончиками пальцев намджуновой щеки, чувствуя мелкую дрожь, пробивающую его тело, и уже увереннее касается ладонью.       — Намджун?       Намджун не отвечает — прикрывает глаза, чтобы не видеть и, если получится, не слышать Сокджина, который вселяет в него неконтролируемый ужас. Но всё зря, потому что в итоге он тонет — плавится от прикосновений, исчезает с лица земли, как Ким Намджун. А у Сокджина горячие пальцы, губы — ещё горячее. В квартире — на маленькой кухне — настолько тихо, что слышен каждый вздох, каждый взмах ресниц. Сокджин сжимает намджуново лицо в ладонях, забираясь к нему на колени, и что-то шепчет, едва прикасаясь губами к щекам, к его собственным губам. И страх на секунду отходит — теряется на выдохе — исчезает окончательно, когда мокрое и тяжёлое пальто перестаёт давить на плечи, теряется на полу, а сокджиновы губы пресекают любую попытку к побегу — целуют, но на сей раз мягче, почти по-детски, и Намджун готов сдаться — опустить флаги, пасть на колени и считаться покорённым, но звонок, подобно молоту, ударившему по голове, отрезвляет.        — Сокджин, — получается как-то тихо, неуверенно, сквозь вдох. Намджун поворачивает голову в сторону, избегая очередного поцелуя, и чувствуя, как влажные губы и язык мажут по щеке. Дверной звонок очередной раз режет слух, гулом прокатываясь по квартире.        — Не уходи, — Сокджин поворачивает голову Намджуна лицом к себе, заглядывая в глаза, и, не моргая, в последний раз мажет поцелуем по губам, поднимаясь на ноги и скрываясь в полутьме прихожей.        Намджун опирается затылком о кухонную тумбу и выдыхает: в голове бардак, губы болят, а сердце едва ли не уходит в пятки. Дверной звонок бьёт по ушам ещё пару раз, прежде чем слышится щелчок замка и тихий скрип двери.        — Прости, — слышится из коридора будничным сокджиновым голосом, как будто ничего не произошло, как будто всего этого не было, — телевизор работал слишком громко.       Намджун поднимается на ноги, подбирая с пола пальто, сокджинову футболку, пряча её в рукав верхней одежды как никогда вовремя.        — В принципе, я догадывался, где этот предатель, — Юнги шепелявит и это режет слух, но Намджун в ответ только улыбается и приподнимает брови в немом вопросе, — ты что забыл в доме у моего психолога?        — Это мой сосед, — Намджун кидает взгляд в сторону Сокджина, который, судя по всему, успел переодеться — растянутые шорты заменили джинсы, а поверх доказательств всего того, что происходило ранее, надет свитер с высоким горлом; но гнездо на голове совсем не вписывается в картину. Юнги только пожимает плечами.        — Я звонил тебе на прошлой неделе, ты не брал трубку, — Юнги садится на табурет, и даже не смотрит в намджунову сторону, только откровенно пялится на Сокджина, который хмурит брови, — заезжал вчера, но тебя не было дома. Что происходит?        — На работе завалы, я ночевал в отеле, — Намджун садится на всю ту же табуретку у окна, не выпуская из рук пальто, и щёлкает колёсиком зажигалки. Сокджин всё так же молча стоит, подпирая дверной косяк, и сверлит Юнги взглядом. — Хён…        — О, теперь я тебе хён, — Мин забрасывает ногу на ногу и поворачивается к Джину, кривя губы в улыбке, — есть что выпить?        Сокджин неопределённо пожимает плечами.

***

      Через полчаса на столе в узкой кухонке сокджиновой квартиры стоит распитая бутылка вина, в воздухе туманом повис дым от мятных сигарет, а Юнги, закинув ногу на ногу, всё ещё сидит на своей табуретке и смотрит Намджуну в глаза, будто бы ищет там ответ, которого там и в помине нет. Намджун скользит взглядом по его шее, рукам, по наполовину пустой бутылке; перескакивает на Сокджина, который, закусив губу, что-то печатает в своём телефоне.       Червь в груди Намджуна, давно превратившийся в ненависть, исчезает — оставляет после себя гадкий привкус страха. Мужчине даже на мгновение кажется, что всади он Сокджину нож в глотку час назад — было бы легче. Было бы правильно, но это всё только было бы. Сейчас Сокджин живой, стоит за спиной Юнги с бокалом в руках и только загадочно улыбается, обнажая ряд ровных белых зубов.

***

      По спине прокатывается волна мурашек, когда Намджун всё-таки натыкается на пристальный взгляд Юнги, и его даже не спасает Сокджин, когда ставит на стол кастрюльку с рамёном, на несколько секунд разрывая их зрительный контакт, потому что когда он отходит — Мин всё так же сидит и смотрит. Спасает только громкий стук в дверь — не надоедливая трель звонка, а четыре коротких, но чётких удара. Юнги поворачивается в сторону прихожей, Намджун свободно выдыхает и смотрит на Сокджина, а Джин… он улыбается, протирая полотенцем руки и скрываясь в прихожей.        У Юнги плохое предчувствие. Он поворачивается обратно к Намджуну, но на сей раз смотрит не на него — на почти пустую бутылку, и парой глотков прямо из горла опустошает её. Он чувствует — почти что видит этот взгляд за спиной и решает, что искать Намджуна у Сокджина было крайне хреновой идеей.        — Хён, — большие ладони на тонких минюнгиных плечах причиняют килотонну дискомфорта. Юнги передёргивает — он смахивает чонгуковы руки и поднимается на ноги, поправляя чёлку.        — Мне пора, — Юнги поворачивается к Сокджину, даже не удостоив Чонгука взглядом, и натягивает улыбку на лицо, — был рад повидаться…       Он резко поворачивается к Намджуну, задевая плечом подошедшего ближе Чонгука, и взгляд его мрачнеет. Намджун смотрит невозмутимо-спокойно и не шевелится, наверное — даже не дышит, только смотрит, прожигает взглядом и впервые не хочет коснуться.        — … есть планы на субботу? — Намджун отрицательно машет головой, — заеду в семь, мы едем в клуб праздновать моё увольнение.        Намджун удивлённо вскидывает брови, а Юнги улыбается, пропадая в полумраке прихожей.        — Я провожу, — Чонгук скрывается следом, оставляя Сокджина и Намджуна наедине.       На крохотной кухонке всё так же несёт ментоловыми сигаретами, полусладким вином и горячим рамёном, что дымится на столе. Намджун мысленно отсчитывает примерно до девяти с половиной, когда входные двери хлопают и до двенадцати с четвертью, когда Сокджин забирает из его рук пальто.        — Это что, магия? — Намджун криво улыбается: он впервые видит, чтобы Юнги просто уходил из-за кого-то. Не вина же попить он к Сокджину пришёл. Загадка.        — Это называется «помочь найти Юнги». Чонгук его искал какое-то время, — Сокджин снова забирается к Намджуну на колени, сжимая его бёдра своими, — сказал, что нужно что-то ему отдать.       Намджун ответить не успевает: горячий воздух опаляет его лицо, а кожа под ладонями кажется шелковой. И то ли это вино ударило в голову, то ли сказывается недосып, но невольно вспоминается растянутая футболка в рукаве пальто, а теперь и белый свитер на самом Сокджине. Без одежды лучше: — там, на бледной коже, целая галактика.

***

      Юнги пинком открывает подъездную дверь и хлопает ладонью по карманам — спасительная пачка сигарет так и осталась лежать на столе сокджиновой, будь она проклята, квартиры. Он бросает беглый взгляд на горящие окна шестого этажа и сворачивает за дом — на маленькую улочку, по которой то и дело туда-сюда снуют прохожие. На часах около семи вечера, а на улице уже темно. И холодно. Юнги прячет нос в любимом шарфе и выдыхает.        — Хён, — голос за спиной у Юнги заставляет его прибавить шаг, — подожди. Стой. Юнги-хён.       Юнги теряется среди толпы, сворачивает в многолюдный проулок и становится как-то спокойнее. Здесь его навряд ли нагонят. Мин в уме прикидывает расстояние до ближайшей остановки и только недовольно морщит лоб — стоило пойти напрямую от дома Сокджина. Отсюда — далеко, единственный способ — вернуться обратно.       В воздухе уже отчётливо чувствуется зима, пусть и не так холодно. Юнги выдыхает облачко пара и наступает на корочку льда, покрывшего лужу. Днём шёл дождь, вечером — едва ли с неба не сыплет снег. Почему бы и нет?        — Вот ты где.        Юнги поднимает взгляд на запыхавшегося Чонгука и без единой эмоции в лице проходит мимо. Он не любит детей. Особенно тех, которые не понимают с первого раза. Чонгук из той категории детей, который Юнги ни за что и никогда не полюбит: самодовольный, слишком самоуверенный, напыщенный ублюдок.        — Хён, почему ты не отвечал на звонки? — Чонгук равняется с ним и пытается шагать нога в ногу, но не получается — Юнги то ли намеренно, то ли случайно временами замедляется. — Я звонил тебе вчера, и в тот день тоже. Утром. И на следующий день. А ещё...        — Чонгук, — Юнги перебивает этот бессмысленный поток слов, поворачиваясь к парнишке лицом, — тебе заняться нечем?        — Хён, — Чонгук смотрит серьёзно, почти требовательно. И это бесит настолько, что внутренний пожар из усталости и злости не утихает — разгорается с новой силой. Просто хочется Чонгука взять и приложить об стенку головой, чтобы отстал. Навсегда. Но Юнги только поворачивается обратно и, глядя себе под ноги, сворачивает в узкий завиток между зданиями, надеясь сократить путь до ближайшей остановки. Но шаги позади заставляют остановиться, Юнги даже предугадывает это надоевшее «хён» на выдохе.        — Тебе действительно так необходимо знать, почему я не отвечал на твои грёбаные звонки? — Юнги разворачивается и натыкается на пару чёрных глаз. В этот тупик почти не проникает свет, но Чонгука он видит отчётливо. Тот молчит и не шевелится, но Юнги уже всё равно. — Да потому что я трахался. Раздвигал ноги перед такими типами, как тот в баре. И тогда я сутки не вылезал из постели, мне нравится, когда член в заднице.        — Да, я грёбаный педик, поэтому отъебись от меня, — Юнги почти срывается на крик, толкает Чонгука в грудь, — и с Намджуном я сплю, и с Сокджином обязательно…       Чонгук перехватывает тонкие бледные запястья и сам пихает Юнги к стене. Тот бьётся головой о грязный и шершавый бетон, в удивлении распахивая глаза. Чонгук близко — слишком близко, его горячее дыхание опаляет кожу на щеках, а лицо, попавшее в полоску света, пугает. Глаза дикие, в них какая-то чрезмерная злость вперемешку с презрением. Юнги невольно улыбается — вот оно, то самое, чего не хватало в пазле. Презрение. Чонгук наклоняется ближе — выходит из той полоски света, погружаясь во тьму, и вдавливает тонкое тело в стену. Юнги видит блеск его глаз даже сейчас.        — И что дальше? — ухмылку Юнги слышно даже сквозь вой машин и видно сквозь темноту. Он расслабляется в чонгуковых руках, сам приваливается к стене ближе, лишь бы избежать любых телесных контактов. Ему не нравится, когда так.       Где-то совсем рядом завывает сирена полицейской машины, слышится гомон прохожих — смех, крики, болтовня; с больших рекламных баннеров потоком льётся механическая речь: что-то о новом поколении звёзд и каких-то скандалах; Чонгук делает ещё один шаг вперёд, сокращая собственный мир до одного квадратного метра и двух людей в нём.        — Хён, ты взрослый, но такой дурак, — Чонгук отпускает запястья Юнги и кладёт свои холодные ладони ему на щёки, притягивая к себе. Уничтожает последние спасительные сантиметры между — за один глубокий вдох — и касается такими же холодными губами чужого лба.       И прикосновение кажется призрачным — выдумкой. Чонгук исчезает со всех радаров, натягивая капюшон на голову и скрываясь в темноте переулка. Юнги только успевает заметить в единственной полоске света его покрасневшие щёки.       Самодовольный, слишком самоуверенный, напыщенный ублюдок плюс один ребёнок, не соблюдающий никакую субардинацию, равно Чон Чонгук. Пример оказывается решённым. Юнги невольно улыбается сам себе.       Телефон в кармане тихонечко вибрирует — оповещает о входящем сообщении, возвращая Мин Юнги на землю, обливая его с ног до головы смесью из нерешенных задач.       На экране сообщение с неизвестного номера и простое «Я знаю твою маленькую слабость, Юнги», которое говорит ни о чём и о многом сразу.       Юнги никогда не любил математику.