victim

       — Чон, выпьешь с нами?        Погода, несмотря на начало зимы и позднего вечера, выдалась довольно тёплой, и только колючий ветер обдувал лицо. Чонгук закинул рюкзак на плечо, поправляя капюшон куртки, и неловко улыбнулся. Идти сегодня куда-то не хотелось совсем: в университете завалы, в жизни хаос, а ещё маленькая кучка проблем сверху.        — Не сегодня, — он машет рукой на прощание друзьям и выдыхает. Горячий воздух облаком пара вырывается из лёгких и моментально растворяется в вечерних сумерках.        — Я отправлю тебе адрес сообщением, — низкорослый парень поднимает руку с телефоном выше, салютуя, и на прощание улыбается, скрываясь с толпой студентов за поворотом. Чонгук кивает самому себе и спускается по лестнице вниз. Ничего нового.        Проводки наушников в руках не вызывают ничего, кроме некоего чувства обречённости: замёрзшие и покрасневшие пальцы совсем не слушаются, ветер дует прямо в лицо так, что из глаз непроизвольно катятся слёзы. Чонгук утирает их рукавом и медленно перебирает ногами, засовывая так и не распутанные проводки обратно в карман. Телефон бренчит о кончающемся заряде батареи, а плывущие навстречу люди не вызывают и тени улыбки: все они выглядят измученными и несчастными. Будто бы всё это — закат их жизни, которая ещё даже не видела собственного рассвета.        — Чонгук! — знакомое лицо оказывается слишком близко, когда Чонгук оборачивается на голос. Юна — знакомая девушка с потока с яркой улыбкой смотрит снизу вверх с нескрываемым восторгом, и лишь спустя пару длинных мгновений добавляет: — привет.        — Привет, — Гук неосознанно делает шаг назад, а ещё спустя миг — оборачивается и возвращается к своему маршруту. До остановки ещё минут пять спокойным шагом, а идущая нога в ногу Юна рядом заставляет прибавить скорость, так что фактические пять минут превращаются в три.        — Чонгук-а, почему ты никогда не ходишь с нами? — девушка цепляется тоненькими пальчиками за рукав куртки Чонгука, и тому приходится замедлить шаг. Ровный тротуар покрыт корочкой льда, и Чон готов списать всё на гололёд или ещё что-нибудь, чего не касаются чувства.        — Я… — парень запинается, казалось бы, на примитивном вопросе; он, правда, не знает почему, — я не особо люблю шумные места. Я в них легко теряюсь, там очень сложно сосредоточиться.        Телефон в кармане подозрительно пиликает и затихает. Чонгук считает себя преданным, потому что единственная надежда, что ему кто-нибудь позвонит и спасёт от сгорает вместе с выключившимся телефоном. Чонгуку невыносимо жарко, но колючий ветер в лицо заставляет передумать снять куртку, а цепкие пальцы на его рукаве на секунду исчезают, чтобы появиться вновь — ненавязчиво коснуться тыльной стороны ладони, позже — смелее: едва ухватиться за холодную обветренную кожу.        — Не надо этого, правда, — Чонгук отдёргивает ладонь прежде, чем девушка успевает взяться за неё. Повисает неловкое молчание и в итоге приходится остановиться окончательно. Девушка смотрит нечитаемым взглядом, а Чонгуку неловко до глубины души. Он не любит, когда вот так.        — У тебя уже кто-то есть? — Юна больше не улыбается, смотрит пронзительно и, кажется, ждёт ответа. И Чонгук даже пытается подумать над вопросом, но в голове уже есть уверенный ответ, хотя он сам не совсем уверен в его правильности.        — Да, есть, — Чон даже поражается уверенности своего голоса, потому что он даже не дрожит, а глубоко в лёгких поселяется чувство, что да, есть. Правда есть. Одно маленькое злобное существо, которое ни во что никого не ставит. А стоящая перед Чонгуком Юна совсем не этого заслуживает, — ты хорошая, правда, но…        В голове беснуются тысячи мыслей, но ни одна не подходит. Чонгук невольно сжимает ладони в кулаки и пытается выдать из себя хоть что-то, но кроме растерянного взгляда и пустого выдоха не выходит ничего. Кажется, его не спасут даже белые флаги.        — Чонгук?        Чувство дежавю молотом ударяет по голове. Чон оборачивается на звук, но на сей раз с лёгкой улыбкой, потому что голос Намджуна он узнает из тысячи. Слишком частое его пребывание у Сокджина дома даёт свои плоды. Он может быть полезен.        — Хён, — удивлённо восклицает Чонгук. На душе становится в несколько раз легче, даже мерещится, что совсем легко, потому что пристальный взгляд Юны, стоящей в двух шагах от него — почти не ощущается.        — Ты домой? — Намджун в одной растянутой футболке и рваных джинсах выглядит полнейшим придурком. На улице почти середина декабря, а у него в руках вместо куртки или согревающих пакетов — коробка со свежими пончиками. Чонгук отрицательно машет головой и сглатывает вязкую слюну. — Если ты к Сокджину, могу подвезти.        — О, да, — Чонгук смущённо улыбается и поворачивается обратно к Юне, сжимая в руках её маленькую ладошку. — Правда, прости.       Намджун за рулём — совершенно другой человек. Чонгук вжимается в кожаную обивку сидения, вдыхает едкий запах ароматизатора и просто молча наблюдает, временами поглядывая через окно на дорогу. На улице темнеет с каждой минутой всё больше и больше, а в старых проулках, где нет ни одного работающего фонаря, куда изредка сворачивает машина становится не по себе окончательно: мурашки табунами пробегаются по спине, дыхание перехватывает, и Чонгук боится даже моргнуть, потому что Намджун с блестящими в темноте глазами кажется чем-то ирреальным. Прекрасным и величественным, не таким, каким он бывает у Сокджина в квартире, а человеком, на которого можно смело смотреть с открытым ртом. «Всё-таки Намджун — это самый крутой хён» — решает Чонгук и улыбается собственным мыслям. Определённо точно.       — Дыру прожжёшь, — Намджун расплывается в доброй улыбке, выруливает на оживлённую трассу и тормозит перед светофором. Красный сменяется зелёным, и он снова вжимает педаль газа в пол. Так уверенно, завораживающе и… Чонгук нужного слова для описания найти не может. Всё-таки красивые люди — это искусство.       Намджун в очередной раз сворачивает на неизвестную улочку, а уже спустя мгновенье Чонгук признаёт в серой тени здания сокджинов дом. Горящие окна, фонари и фары проезжающих машин освещают неровную каменную кладь тротуара, когда Чонгук хлопает дверцей автомобиля и делает пару шагов к подъезду. Он был здесь тысячу раз, а неуверенность в своих действиях чувствует до сих пор. За спиной пиликает сигнализация, слышится шарканье ботинок по асфальту, секунда — и Намджун проходит мимо, едва не задевая чонгуково плечо своим. Как будто бы не видя его.       — На улице не лето, парень, — голос Намджуна откуда-то со стороны выдёргивает из мыслей. Тот стоит всё так же в одной рубашке и придерживает ногой открытую дверь подъезда, бренча брелком с ключом от квартиры и домофона. Чонгук неловко улыбается, поджимает губы и пытается думать головой, потому что стоять и тупить — не в его стиле.       — Извини, я … — Чон быстро сокращает разделяющее их расстояние и заканчивает фразу, когда Намджун остаётся где-то позади, — задумался.       Внутри темно, пахнет пылью, чем-то ароматным из приоткрытых дверей на первом этаже — у Чонгука желудок в трубочку сворачивается, а урчание больше похоже на пение кита. В мыслях он уже поедает сокджинову домашнюю стряпню, принимает освежающий душ и укладывается спать. Завтра воскресенье, идти никуда не надо — рай, одним словом. А в реальности — грязная коробка лифта перед глазами и острая необходимость жить. Чонгук шагает прочь — прямиком на лестницу, замечая на себе удивлённый взгляд.       — Тоже не любишь лифты? — Намджун огибает остановившегося Чонгука и поднимается по лестнице вверх, не дожидаясь ответа. Ему, собственно, не интересно. Вопрос риторический.       — Да на них убиться проще, чем подняться, — Чонгук перескакивает через несколько ступеней сразу, обгоняя старшего, и замечает на чужом лице улыбку. Намджун хороший. Намджун Чонгуку нравится.       Лестница кажется бесконечно длинной: Чонгук выдыхается где-то между пятым и шестым этажами, позади всё так же шагает Намджун, и Гук готов поклясться, что слышит, как тяжело он дышит, и даже останавливается на мгновение, чтобы доказать свою правоту — медленно оборачивается, потому что кроме голосов этажом выше нет ни единого звука. Разве что сумасшедшее ту-дум в груди. На тёмном пролёте между этажами темно, углов совсем не видно, и единственное, что успевает заметить Чонгук — намджунов взгляд, наполненный излишней сосредоточенностью.       Намджун вжимает его в стену, затыкает рот ладонью и наваливается всем телом сам. Его чёрная футболка и тёмные джинсы сливаются со стенами, и если смотреть с этажа выше на пролёт ниже долго и сосредоточенно — различить человека в полутьме будет очень сложно. Чонгук забывает как дышать — лёгкие разрывает от нехватки воздуха, тяжёлое тело Намджуна мешает сдвинуться с места, а ладонь — произнести хоть звук.       — Ни звука, парень, — шипит на ухо Нам и жмётся ещё плотнее. Чонгук буквально чувствует, как быстро бьётся чужое сердце сквозь тонкую ткань широкой футболки и почти что глохнет от биения собственного. Он послушно кивает и втягивает носом спасительный кислород, приводя мысли в относительный порядок.       Взгляд непроизвольно ползёт по подъездной обшарпанной стенке напротив по ступенькам выше — отсюда даже видно сокджинову квартиру… И самого Сокджина тоже видно. Он, одетый в костюм, выглядит очень красиво; и всё ничего, если бы не полный серьёзности и опасения взгляд. Чонгук вслушивается в тишину подъезда, вслушивается в тихие голоса этажом выше и уже почти не замечает тяжёлого дыхания над ухом.       — Время, Сокджин, — неизвестный собеседник говорит чётко и безэмоционально, — у тебя были деньги. Ты уже мог найти его, выполнить задание и не стоять сейчас передо мной тут.       — Ты же знаешь, куда делись деньги, — Сокджин нервничает: это видно по его бегающему взгляду. Чонгук впервые видит своего хёна таким. Он ведь психолог, всегда читал людей, как открытую книгу, преобладал в любой ситуации и никогда не показывал своих чувств, а сейчас стоит и, кажется, боится. — Он просто так с того света не возвращает. Хончоль, мне обещали помочь.       — А ты знаешь, что будет с тобой, если ты провалишься, — Хончоль прочищает горло. Тишина, повисшая между ними, не сулит ничего хорошего. Чонгук почему-то уверен, и то, что нужно помочь хёну — не выглядит правильным решением. Он впервые чувствует себя ребёнком, потому что не прочь сейчас выпить стакан молока и не слышать, не видеть и никогда не знать происходящего здесь и сейчас.       — Давай пройдём внутрь, — Сокджин наконец-то сдвигается с места и цепляется пальцами за металлическую дверную ручку, — здесь небезопасно.       Сокджин открывает двери, а Чонгук напрягает зрение, чтобы увидеть того самого Хончоля, но резко его отпустивший Намджун закрывает обзор и щёлкает суставами на пальцах. Ещё одна нерешённая загадка отпечатывается в голове Чонгука вместе с захлопнувшейся дверью этажом выше.       — Сегодня тебе не стоит туда идти, — Намджун прогибается в спине и, как ни в чём не бывало, поднимается по лестнице вверх, но в последний момент оборачивается, — тебе есть, куда пойти? Можешь остаться у меня, я всё равно уезжаю.       А у Чонгука нет выхода. Он поднимается следом за Намджуном, как можно тише ступая у дверей сокджиновой квартиры, и облегчённо выдыхает, только когда закрывает за собой лакированные двери квартиры седьмого этажа. Квартиры Ким Намджуна, который, кажется, вполне способен дать ответ…       — Хён… — мысленно сформулированный вопрос озвучить не получается. Намджун щёлкает выключателем и смотрит слишком серьёзно.       — Без вопросов, парень, — он скидывает с себя футболку и ботинки, и, перед тем, как скрыться в душе, добавляет: — не вмешивайся в это.       Не вмешиваться. Чонгук бы и рад, наверное, вообще всего этого не касаться, но Сокджин — его хён, Юнги, который, Чон надеется, в этом не замешан, тоже с ним общается, и ещё Намджун, с которым Юнги спит. Не вмешиваться. Чон скидывает ботинки в угол прихожей и проходит в единственную в квартире комнату. Он ведёт пальцем по столу, собирая слой пыли, и брезгливо вытирает его о собственные джинсы. Ощущение такое, что Намджун здесь не живёт вообще.       По полу разбросаны бумаги, книги, у стены — рядом с ноутбуком — стоит грязная чашка из-под кофе, а воздух не пахнет ничем. У квартиры должен быть запах её хозяина, а квартира Намджуна — безжизненная пустышка.       Шум воды из ванной комнаты — единственный источник звуков в квартире. Чонгук снимает с себя куртку, оставляет её вместе с рюкзаком на стареньком кресле и садится на край чужой кровати, что с подозрительным скрипом прогибается под тяжестью его тела. И, вроде бы, всё, как у всех — стол, стул, книги, шкаф, кровать-полуторка; старое потёртое кресло и испещрённый трещинками потолок. Но что-то тут не вписывается — выделяется, буквально кричит, что не отсюда, но что это…       — Эй, — Намджун щёлкает пальцами перед лицом Чонгука и, убедившись, что тот его видит, выпрямляется в спине, — это тебе переодеться. Можешь не благодарить. Чонгук берёт в руки данные ему вещи и поднимается с места. Намджун — отутюженный и отглаженный с ног до головы, надушенный каким-то дорогим одеколоном поправляет волосы перед зеркалом и кидает мимолётный взгляд в сторону Чонгука, который пристально смотрит в ответ.       — Руками ничего не трогать, постель чистая, выспись хорошенько, — чёрная рубашка на Намджуне сидит слишком хорошо: он достаёт из шкафа кожанку и ещё раз смотрит в зеркало.       — Если проснёшься, а меня не будет — всё, что найдёшь съедобного — твоё, захлопнешь двери и можешь идти на все четыре стороны. Джину только не говори, что ночевал тут и вообще виделся со мной.       — А ты… — Чонгук вопросительно поднимает брови, даже не думая заканчивать фразу.       — А я к Юнги. — Намджун на секунду мрачнеет в лице, а потом натягивает ухмылку, — он меня уже заждался.