victim

      Напиться. Ага, как же. Юнги стоит у каменной кладки стен бара и смотрит на чужие страдания. Вид перепившего Намджуна, склонившегося над землёй не в состоянии двигаться, должен вызывать у него как минимум удовольствие, но почему-то жалко. Мин вертит в руках бутылку с водой и пытается выкинуть из головы посторонние мысли, но все выпитые коктейли давно выветрились, а кожа покрывается мурашками под натиском уже по-настоящему зимнего ветра. Не получается.       У Юнги в груди целый пожар: неизвестно откуда взявшаяся неуверенность заставляет возвращаться к уже минувшим событиям, искать и анализировать, потому что нечто важное, упущенное из виду, не даёт покоя. Мин поднимает голову вверх и смотрит на непроницаемую черноту неба, выдыхая клубы пара, тут же растворяющиеся, подхваченные ветром. На небе нет ни звёзд, ни луны — только жёлтые отблески городских огней и звуки сигналящих машин. Пахнет безнадёгой.       — Ты как? — Юнги подходит к уже привалившемуся к стене Намджуну и прикладывает холодную бутылку к покрасневшей то ли от холода, то ли от жара коже. Его чёрная рубашка расстёгнута на несколько пуговиц и выбилась из-под брюк, на которых виднеются пятна от пролитого спиртного; волосы растрёпаны, а взгляд красноречивее слов. Никак.       — Уже лучше, — Ким накрывает ладонь Юнги, которой тот придерживает бутылку у его щеки, и с нажимом ведёт ниже — к шее, улыбается криво и выдыхает горячий воздух, прикасаясь губами к чужому запястью, — если я ещё хоть раз соглашусь пить с тобой — убей меня.       — Идиот, — Юнги вырывает руку из чужого захвата и поднимается на ноги, бросая Намджуну его куртку и потягиваясь. Времени около семи утра, город в воскресное раннее утро подозрительно оживлён, а машины то и дело проносятся туда-сюда, будто бы боясь опоздать. Слишком шумно, слишком людно, слишком много «слишком» для этого дня. Юнги сильнее кутается в собственную куртку и, наплевав на всё, медленным шагом бредёт к остановке.       На улице всё ещё темно, только фонарные столбы с яркими энергосберегающими лампочками пятнами освещают дорогу. Сонные люди, больше похожие на зомби, целым потоком тянутся к остановке, сбиваются в кучки, желают друг другу доброго утра и натягивают на несчастные лица улыбки. Юнги не любит всю эту наигранную вежливость, автобусные остановки тоже не любит, но в карманах пусто, отжатая у Намджуна наличка потрачена на выпивку, от которой осталось лишь фантомное чувство расслабленности, а сам Намджун, прижавшийся лбом к его спине, кажется самым беспомощным человеком на свете.       Юнги стоит посреди остановки под беспощадным ледяным ветром в тоненькой куртёшке и ему совсем не холодно: прижимающийся со спины Намджун греет лучше батареи. Мин ощущает каждый его вздох, кажется даже слышит биение сердца и успокаивается. Этот человек — его лучший друг, и тот факт, что его лучший друг променял его же на какого-то там психолога-соседа — пустяк, пусть и неприятно. Мин Юнги уверен, что поставь он выбор между собой и Сокджином, Намджун бы выбрал правильно.       Автобус подъезжает, когда пальцы на руках уже немеют. Юнги, ухватившись за запястье Намджуна, проскальзывает сквозь всё ещё сонную толпу и едва протискивается в переполненный автобус, прижимаясь к холодному стеклу окна лбом. Рука Намджуна из захвата исчезает почти сразу, зато тяжело вздымающаяся грудь, прижимающаяся вплотную к спине, успокаивает. Юнги терпеть не может общественный транспорт, и уж тем более не понимает, почему автобус до сих пор не едет — внутрь, где уже нет свободного места, продолжает забираться народ, а Намджун уже кажется продолжением его собственного тела. Слишком близко, слишком горячо. Ким выдыхает Юнги на ухо и опускает руки вниз — обхватывает чужую поясницу и забирается ледяными пальцами под футболку, чувствуя, как резко сокращаются мышцы на его животе.       Юнги не замечает ни то, как автобус наконец-то поехал, ни то, как ближе к центру он опустел примерно на четверть. Он замечает лишь тяжёлое дыхание над ухом, руки, оглаживающие и сжимающие бока, и собственное желание выбить из Намджуна всю дурь, но вместо этого лишь подаётся бёдрами назад, а взамен получает тихий хриплый стон на ухо.       — Юнги, — Намджун упирается лбом в его плечо и, кажется, улыбается. Это слышно по голосу, — у меня встал.

***

      Как только подъездная дверь закрывается с глухим стуком где-то далеко за спиной — Юнги оказывается вжат в пыльную обшарпанную стенку. Лицо опаляет пропитанное алкоголем дыхание, чужие холодные руки под футболкой с ненормальной жестокостью сжимают бока, а блеск намджуновых глаз добивает окончательно: Мин путается собственными пальцами в чужих выжженных волосах и притягивает ближе, кусая за губы и стараясь вернуть себе хоть крупицу самообладания. Невозможно. Сумасшествие на двоих.       Губы горят от бесчисленных поцелуев, мозг отключается окончательно, а перед глазами плывёт: Юнги прикрывает веки, вжимается в такие мягкие и приятные намджуновы губы и на ощупь находит кнопку вызова лифта. Адская коробка с грохотом опускается вниз, а Мин успевает так вовремя оттолкнуть от себя Намджуна: двери подъезда открывается практически бесшумно — ровно в тот момент, когда створки лифта разъезжаются в сторону. Невыносимо жарко. Футболка прилипает к телу, влажные волосы липнут ко лбу — Юнги тыльной стороной ладони вытирает губы и делает шаг вперёд, пытаясь перевести дыхание. Следом вваливается и Намджун — нажимает на цифру «семь» и подходит ближе. Он смотрит исподлобья, дышит тяжело и, кажется, ему абсолютно всё равно, что в лифт заходит ещё человек — Мин не успевает посмотреть, кто именно. Он снова бьётся затылком о железную стенку и снова перед глазами взрываются планеты, потому что Намджун подавляет в нём ту самую суку, которая живёт в нём двадцать четыре на семь. Которую он сам так яро ненавидит.       Намджун пьян настолько, что Юнги ощущает привкус последнего выпитого им шота с водкой на языке, но мысль «оттолкнуть» или «послать» не посещают его голову. Он пьян в той же самой степени, или даже ещё больше, потому что позволяет себе растворяться в чужих руках, плавиться и не возмущаться, когда пальцы Намджуна дёргают его за ремень джинс, а губа оказывается прикушенной до искр в глазах. Поездка на лифте кажется абсолютной вечностью: Мин помогает расстегнуть собственные джинсы, вжикнуть молнией и едва заметно дёрнуться, когда всё ещё холодные руки скользнут под кромку нижнего белья.       Намджун грубый, но ещё больше — безумный: он едва ли не вгрызается в тонкую минюнгину шею, оставляя ноющий след от укуса на бледной коже, и неожиданно падает на колени, стягивая джинсы до колен и целуя в тазобедренную косточку.       — Блять, Намджун, — Юнги резко распахивает глаза, а рука чисто на инстинктах зарывается в чужие волосы. И всё бы ничего, только стоящий напротив человек смотрит внимательно — не на Намджуна, Юнги в глаза. И от этого мурашки по телу пробегают, а в груди рождается новое — мрачное удовлетворение, что обволакивает изнутри целиком и полностью.       — Доброе утро, — Сокджин растягивает губы в улыбке и продолжает пялиться, и всё бы ничего, но Намджун от его голоса дёргается — падает задницей на грязный пол и смотрит ошарашено. Так, будто реально испугался, и Юнги от этого не лучше, он чувствует себя преданным, особенно в тот момент, когда дверцы лифта разъезжаются в стороны за спиной Сокджина.       Стоящий сонный и не понимающий ничего абсолютно Чонгук потирает глаза и забывает даже руку от лица убрать, когда натыкается взглядом на Сокджина и вполне осознанно теряется, стыдливо опуская глаза в пол перед хёном. И это не помогает совершенно точно, потому что сидящий на грязном полу кабинки лифта Намджун, которых их до усрачки боится, выглядит загнанным в угол котёнком, избитым и изнеможённым голодом, но никак не тем, каким он казался Чонгуку минувшим вечером. Восхищение сходит на нет окончательно. Неприязнь зарождается в груди, стоит лишь поднять взгляд и увидеть потерянное лицо Мин Юнги. Не надменное, не испуганное. Такое же потерянное, как и у него самого. Разница лишь в том, что Чонгук не стоит посреди лифта со спущенными штанами и с синющими пятнами по коже. Что-то внутри подсказывает, что самое время уйти: он разворачивается, не проронив ни слова, и практически летит по лестнице вниз, перепрыгивая через ступеньки. Свежий воздух просто обязан помочь.       — Твою мать, — Юнги натягивает джинсы обратно, забывая застегнуть, и вылетает следом, оставляя после себя лишь запах въевшегося в кожу одеколона. Намджун смотрит на Сокджина, пытаясь выглядеть максимально уверенно, но вместо этого сжимается ещё больше — необъяснимый страх захлёстывает с головой. Кажется, он вот-вот утонет — задохнётся, окажется загнанным в угол и, как и думал всю свою жизнь, сдохнет в чёртовой адской коробке. Но Сокджин всё так же молчит, только мягкая, адресованная Юнги улыбка больше не светится на его лице. Теперь там ухмылка и ярко-выраженное отвращение в глазах. Джин стряхивает со своего пальто невидимую пыль и выходит из лифта, скрываясь на лестнице.       Створки лифта закрываются, коробка стремительно летит вниз.       Намджун, кажется, умер.