victim

       Юнги думает, что он когда-нибудь сопьётся. И это мифическое «когда-нибудь» движется ему навстречу со скоростью света — с каждым метром всё быстрее и быстрее, и будет разгоняться до тех самых пор, пока не врежется, не сотрёт Юнги в пыль — уничтожит полностью. В крови плещется полтора промилле алкоголя, настроение прыгает от «чудесная погодка» до «хочу надеть петлю на шею», и всё бы ничего, но на часах почти пять вечера, а он стоит в пробке в трёх кварталах от клиники Сокджина. Хочется рвать и метать, или просто забить, или плакать — Юнги не определился: он скрещивает руки на груди и выдыхает: гудение мотора угнетает, от машинного запаха тошнит, а чересчур молчаливый таксист кажется надоедливым. Внутри — где-то очень глубоко — рождается новое чувство. Грусть.        Юнги грустно, так по-настоящему и сильно, как ещё не было никогда. Непонятная печаль гложет сознание, а чрезвычайное сильное раскаяние и не менее слабое сожаление рвут душу на части. Хочется разбить себе голову о стену и выпить чего-нибудь из хосокового арсенала, но вместо этого Мин достаёт из кармана пару смятых бумажек, молча передаёт водителю и едва ли не выползает из машины.        На улице свежо. По-зимнему. Холодок пробирается под одежду, ветер путается в волосах, а в нос ударяет удушливая вонь выхлопных газов — дико портит картинку, лишает её всяких красок, пусть они и не нужны. Машины вокруг сигналят, некоторые полусонные водители даже выбрались наружу — подышать, а Юнги, медленно перебирая ногами, пробирается сквозь нескончаемый поток машин. Идёт и пытается ни о чём не думать: в голове каша из картинок-воспоминаний минувших праздников; и, наверное, именно это подталкивает Юнги к той самой пропасти, в которой тонут десятками, а то и сотнями влюблённых подростков. Только у них проще. У Юнги внутри — нечто, больше похожее на глобальную катастрофу.        Выбравшись на узкий тротуарчик и сразу затерявшись среди людей, в голове рождается новая идея — послать мир к чёрту и вернуться на трассу: к скандалящим и нервным водителям, к заглохнувшим в пробке машинам, главное — сбежать. Юнги ненавидит людей: их напыщенность, лицемерие, жадность. Красивых — больше всего. Мин опускает взгляд на собственные тяжёлые ботинки и пытается отвлечься — не смотреть на спешащих в никуда прохожих, на их непроницаемые, будто каменные лица, на то, что ему вряд ли когда-нибудь удастся понять. Яркие витрины, свет фонарей и всё ещё праздничное настроение надоели ещё в тот же рождественский вечер, прошедший среди самых омерзительных людей на свете. Юнги передёргивает — он запахивает пальто плотнее, кутается в большой шарф и прибавляет шаг. Плещущийся в крови алкоголь почти не ощущается на морозе — хочется в тепло, расслабиться; даже, может быть, задремать, отлучиться всего на пять минут в другой, более совершенный мир и забить. Просто забить.        Юнги сворачивает в тёмный проулок между домами, невольно вспоминает горячие чонгуковы прикосновения к своей коже, холодные и мокрые губы на своих собственных, аромат чего-то запредельного. Кожа снова покрывается мурашками, становится в тысячу раз холоднее — ветер дует в лицо — прямо в глаза: от этого слёзы градом по щекам, какое-то внутреннее опустошение и фантомная петля на шее. Телефон в кармане брянькает напоминанием, что через пять минут приём, и что всё не так уж и плохо — Юнги поднимает глаза на огромное серое здание, на горящие окна-фонари, на собственные воспоминания об этом месте. Фантомная петля уже сдавливает шею. Счастьем не пахнет.        Искусственный свет внутри больно бьёт по глазам — Юнги морщится, кидает беглый взгляд на настенные электронные часы и на секунду замирает. Семнадцать сорок восемь. Юнги опоздал меньше, чем на двадцать минут, но стоит ли вообще подниматься к человеку, который тебя ненавидит? А ненавидит ли? Юнги не уверен. Просто у него прочно засел в лёгких тот полный отвращения и презрения взгляд в лифте, после — похожий — на вечеринке у Хосока. Юнги боится, что сейчас увидит снова.        — Вам помочь? — молодая улыбчивая девушка в строгом костюме смотрит на него сквозь очки и ждёт ответа. Но в голове у Юнги нет ни единого нужного слова, только одна единственная мысль — душно. В клинике, действительно, душно; даже жарко. А ещё воняет лавандовым ароматизатором, как у Хосока в квартире. Хосок. Юнги морщится. В голове снова картинки-воспоминания, но на сей раз непривычно нервничающий Хосок. Его подрагивающие пальцы, резкие движения и взгляд так прочно засели в голове, что выкинуть едва ли получится. Скорее всего выйдет просто забыть. Но однажды забытое в любой момент может оказаться вспомненным. Юнги не нравится то, как это работает.        Он снова смотрит на свои пыльные тяжёлые ботинки, огибает улыбчивую девушку и по привычному маршруту плетётся к лифту. Вместо долгожданного расслабления в тепле приходит напряжение — сковывает руки и ноги, непонятные эмоции захлёстывают с головой, когда дверцы кабины разъезжаются в стороны, а тело Юнги невольно проталкивают вперёд — он жмётся к стене, избегает прямого физического контакта с людьми и почти не дышит, когда дверцы закрываются снова.        Шесть секунд кажутся вечностью: Юнги буквально вываливается наружу, стоит лифту остановиться. На этаже тихо, не людно и не воняет проклятой лавандой. Лёгкие заполняются спасительным воздухом, сердце замедляется, а картинки в голове на время отпускают — позволяют сменить себя здравомыслием, на миг забыться. Юнги лениво перебирает ногами — совершенно не торопится, выискивает взглядом нужную дверь и по привычке бросает взгляд на личную сокджинову секретаршу, которую видел раза два за пол года — той привычно нет на месте. Смахивает на какую-то гнилую традицию.        Юнги не стучится — открывает двери, вальяжно вливается в кабинет и не произносит ни слова: Сокджин на своём привычном месте — за рабочим столом, с очками на носу и белом халате на плечах что-то увлечённо записывает в тетрадь. Выглядит устало: тёмные тени залегли под глазами, всегда прямая спина оказывается сгорбленной, а рука подпирает голову. Юнги тихо прикрывает за собой двери и почти бесшумно шагает к сокджинову столу — с глухим хлопком падает в просторное кресло напротив и забрасывает ноги на подлокотник.        — И ничего не скажешь? — Юнги не удивлён, но старательно делает вид. Сокджин снимает с носа очки, сдёргивает с плеч халат, оставляя его лежать бесформенной кучей в рабочем кресле, и потягивается.        — А должен? — Ким огибает стол, едва не задевая бедром кипу бумаг на краю. Он напряжён — это видно по спине, когда Джин проходит мимо к окну, задёргивает шторы, задерживаясь на пару секунд дольше обычного, и возвращается обратно в кресло. — Ты не центр вселенной, твоё опоздание значит для меня лишь то, что ты, возможно, не придёшь, и мне не придётся слушать твою болтовню, которая всё равно ни к чему в итоге не приводит. Одним пациентом больше — одним меньше; сеанс оплачен. Никто, кроме тебя, разумеется, здесь ничего не теряет.        — Из тебя хреновый психолог, — Юнги ловит на себе абсолютно равнодушный взгляд и улыбается. Искренне. Почти что счастливо.        — Найди другого, — Сокджин открывает новую тетрадь, снова надевает очки и что-то чиркает на листах, — хотя, из тебя вышел замечательный пациент; ты единственный, Юнги, кто переплачивает мне триста долларов только за то, что я закрываю шторы и по надобности угощаю тебя бокалом вина.        Юнги не отвечает: смотрит на Сокджина и глазам своим не верит — всегда рассудительный, терпеливый к раздражителям красивый Ким Сокджин из последних сил держит себя в руках. Он не моргает, наверное, даже не дышит — смотрит Юнги глаза в глаза и пытается взять себя в руки: кожа на его шее и лице заметно покраснела, неизвестно откуда рвущаяся агрессия преобладает; на долю секунды даже кажется, что он сорвётся — выскажет всё здесь и сейчас и закончит весь этот цирк.        Юнги ждёт этого больше всего, он даже в нетерпении закусывает губу, потому что такой Сокджин — грёбаное совершенство. Его равнодушный взгляд в мгновение тяжелеет, вены на шее надуваются от напряжения, а Юнги всё ждёт… Ждёт, когда эту стену внутри него снесёт к чертям. Когда шквал из эмоций вырвется, наконец, наружу.        Сокджин закрывает глаза и громко выдыхает.        — На чём мы остановились в прошлый раз? — Джин, кажется, спрашивает сам себя: открывает глаза, листает тетрадь назад — закрывает, берёт другую. Его движения плавные, дыхание ровное, да и сам Сокджин расслаблен. Взгляд чистый, всё такой же непроницаемый. И Юнги готов уже поверить себе, что перепил — поймал парочку галлюцинаций, но в крови всего полтора промилле алкоголя, который выветрился ещё по дороге до клиники. От происходящего плакать хочется. И хочется переиграть этот день заново: не пить, не опаздывать на сеанс к Сокджину, а лучше вообще не приходить. Хочется вернуться в свою квартиру, принять горячую ванну и лечь спать.        Но Юнги почему-то смеётся.