victim

       Сокджин отчаянно хочет исчезнуть. Задохнуться, оказаться стёртым в пыль, сожжённым заживо — что угодно, главное побыстрее и прямо сейчас. Он кидает взгляд вскользь сидящего напротив человека прямиком на настенные часы, чьё размеренное «тик-так» разбивает нагнетающую тишину. Даже дышать трудно.       До окончания рабочего дня не больше пятнадцати минут. Сокджин даже на секунду задумывается о удачном стечении обстоятельств — Юнги после неудачного опоздания и более неудачного начала разговора молчит до сих пор; правда — смотрит неотрывно, будто бы пытаясь прочесть. Ухмылка на его лице кажется привычной. Сокджин приходит к выводу, что устал.        Тик-так. В голове необъяснимая каша уже вызывает головную боль, трёхдневная бессонница не идёт на пользу, а дрожащие от нервов пальцы хочется прибить к столу. Сокджин, наверное, мазохист. До конца рабочего дня чуть меньше пятнадцати минут, а он сидит и смотрит Юнги в глаза; отвечает взаимностью на леденящий взгляд и отчаянно хочет его придушить. Сомкнуть пальцы на бледной шее, почувствовать, как хрупкое на первый взгляд тело бьётся в припадке, а потом обмякает — становится послушной и безжизненной тушей. Прелестно.        — Кажется, я понял, — Юнги подносит прозрачный бокал с белым вином к губам и говорит негромко, даже дружелюбно, хотя его взгляд весь дружеский настрой опровергает. Сокджин наблюдает — внимательно смотрит, как тонкие бескровные губы сжимаются на каёмке, как кадык дёргается при глотке, как по собственным венам снова и снова течёт раздражение. Необъяснимое. Джин списывает всё на усталость.        — Понял, что? — мужчина забрасывает ногу на ногу и снова смотрит на часы. Прошло всего тридцать секунд — время тянется бесконечно долго, а вино в чужом бокале так и не кончается. Юнги не пьёт, Юнги пробует. Вдыхает аромат, делает маленький глоток и долго-долго молчит, прежде чем ответить на заданный вопрос.        — Ты мне нравишься, — бокал с лёгким стуком опускается на гладкую поверхность стола. В кабинете висит загадочный полумрак, только желтоватый свет настенных ламп и белый настольной освещают всё вокруг.        — Ты не в моём вкусе, — Сокджин захлопывает тетрадку и небрежно бросает к остальным. Через каждое его движение проскальзывает нервозность, потому что иначе — никак. Голова до сих пор забита событиями минувших дней — заявившийся поздним вечером Хончоль с просьбой поторопиться, Намджун, который и слова о Хосоке не сказал — молча привёз на вечеринку, где сам же и помешал, и Юнги, который сидит напротив и говорит и так понятные вещи.        — Нет, ты не понял, — Юнги наклоняется корпусом вперёд, смотрит с прищуром и улыбается, — ты мне нравишься, потому что ты красивый. Мне на твой характер, внутренний мир или что-то ещё плевать, главное, что красивый. Намджун тоже красивый, и Хосок; даже…        — И поэтому ты прыгаешь в постель к любому, кто покажется тебе симпатичным, — Джин убирает недопитую бутылку с вином обратно в шкафчик и плотно его закрывает, — ты мне чем-то напоминаешь Чонгука. У него тоже есть заскоки по поводу красивых людей. Но он не трахается с кем попало по поводу и без.        Юнги смотрит. Молчит. Кажется не дышит — Сокджин не уверен. До конца не больше пяти минут, а ждать уже нет сил. Если Юнги скажет ещё хоть слово — Сокджин просто не выдержит — размажет по стенке, утопит в аквариуме, придушит или выбросит из окна, которое он так не любит. Плевать абсолютно. Но Юнги, кажется, и не собирается выживать — он поднимается с места, застёгивает куртку и широко улыбается, обнажая ряд белых зубов и дёсна. Хочется в кровь разбить — Сокджин сжимает кулаки в ладони, стискивает тонкую ткань брюк и сжимает губы в тонкую полоску. Держится.        — Мне кажется, или ты ревнуешь? — Юнги цепляет пальцами со стола забытый бокал и выпивает остатки вина залпом; улыбка на его лице не предвещает ничего хорошего, особенно вкупе с заискивающим взглядом. Мин определённо хочет вывести на разговор, — только вот кого: меня, или Намджуна?        У Сокджина в голове красным горит табличка ERROR, он хочет просто выйти — в дверь, окно — куда угодно. Главное, подальше от грёбаного Юнги, который исправно платит почти тысячу долларов за приём, полностью состоящий из пустых разговоров, вина и, может быть, состоянии полудрёмы. Где-то на периферии сознания всплывает вопрос — кто спонсирует минюнгины походы к Сокджину уже шестой месяц, но и он гаснет под оглушающим тиканьем настенных часов.        — Тебе кажется. Мой рабочий день окончен, ты свободен. — Сокджин поднимается с места, поднимает смятый халат и складывает в пакет, даже больше не смотря в сторону Юнги, который всё так же стоит в дверях. В воздухе снова искрит напряжение, держать себя в руках с каждой секундой становится сложнее.        Оставленный на столе телефон пиликает слишком громко: Сокджин вздрагивает. В руках какая-то папка с отчётами, которые нужно переделать до завтра, в голове одно лишь желание избавиться от надоедливого Юнги, который лезет туда, куда лезть не стоит даже близким, а внезапное сообщение от Намджуна добивает окончательно — мужчина с глухим стоном валится в кресло, в котором минутой ранее восседал Мин, и прикладывает ладонь к глазам. Темно. Как и в его жизни. Просто замечательно.        Телефон пиликает ещё раз — лёгкая вибрация в руках пробивает получше какого-нибудь электрошокера. Сокджин устало потирает глаза и снимает блокировку экрана, на котором автоматически открывается нужный диалог.        От: Намджун        Я свою часть договора выполнил. Где деньги?        От: Намджун        Тебе нужно отдать их до того, как я всажу тебе пулю в лоб.        Сокджин смеётся. Так громко и надрывисто, что выступают слёзы на глазах. Что за чертовщина в его жизни творится — он сам не понимает: денег нет, недавно сросшиеся рёбра мешают свободно двигаться, фантомные боли преследуют всюду. А ещё Намджун, который не даёт спокойной жизни, и ладно, если бы он просто существовал и требовал уже свои деньги, но нет. Сокджину приходится наблюдать — терпеть все его заскоки, вроде банальных беспочвенных истерик. А ещё обнимать, сидя на крыше дома, обмотанными в сокджинов тёплый плед, пить остывший дешёвый кофе, который заварил Намджун и молчать. Бессмысленно пялиться вдаль — на сотни городских построек, беспощадно тлеть в лучах заходящего солнца. Но что самое ужасное — Сокджину, наверное, нравится.        — Ты всё ещё здесь? — спрашивает Сокджин, когда случайно цепляет замершего в дверях Юнги. Тот стоит, смотрит с таким восхищением и интересом, что кажется, что это кабинет доктора Мина, а не Кима. На часах уже половина восьмого вечера, их обоих здесь быть не должно, но почему-то в этом месте всё всегда идёт не так.        — Эм, — Юнги сильнее сжимает дверную ручку, надавливая вниз, открывая, но взгляда не отводит. Он выглядит заинтересованным — я хотел спросить: у вас с мелким есть родственники в Китае?        — Нет, — отвечает Сокджин, окидывая Юнги скептическим взглядом, — я вообще единственный близкий родственник Чонгука, если ты об этом.        — А родители? — Мин меняется в лице на долю секунды, но Сокджин едва ли успевает понять — прочитать эмоцию: разочарование, печаль, злость, интерес? Скорее, всё это вместе. Смешать, но не взбалтывать. Сокджин в ответ лишь качает головой.        Телефон в руках снова пиликает, лёгкая вибрация отвлекает от странного, по мнению Джина, диалога, а экран мобильного светится новым входящим сообщением.        От: Намджун        Сокджин?        Воздушные замки рушатся, дома полыхают синим пламенем, внутри маленькой сокджиновой души творится невообразимый хаос. Он даже не слышит, как с глухим хлопком закрывается дверь кабинета, как он остаётся совсем один, как за окном завывает сигнализация машин. Слышит только биение своего сердца и сквозившее раздражение человека, находящегося через пол города от клиники. Сокджин дрожащими от непонятной злости пальцами набирает сообщение с одной единственной просьбой.        Кому: Намджун        Дай мне две недели, Намджун. Ровно две недели.        Ответ так и не приходит.

***

       Абонент временно не доступен, оставьте сообщение…        Хосок сбрасывает очередной звонок и откидывается на подушки. Дома слишком тихо: не слышно даже по обыкновению шумных соседей, собственного сердца не слышно тоже. Чон смотрит на ровный белый потолок, на тёмные шторы, которыми завешано окно, на свои пальцы. Так тихо и пусто. Невыносимо больно. Хосок поворачивается набок, смотрит на светлые бежевые обои, что в полумраке комнаты кажутся грязными, и пытается вдохнуть полной грудью. Но…        Абонент временно не доступен, оставьте сообщение…        Хосок блокирует телефон и отбрасывает в сторону. Сто девяносто восемь звонков за последние четыре часа. Такого ещё не было: насколько сильно Чимин на него обижался — до тотального игнора не доходило. На сей раз, кажется, Хосок перегнул палку. Или сломал.        Чон переворачивается обратно на спину, снова залипает на потолок и бесконечно много думает. О прошлом, о настоящем — будущем, о тех самых чувствах, о Чимине. Об окружающих его людях. Пытается вспомнить что-нибудь о детстве — не получается, перед глазами всё равно чиминово улыбчивое лицо. Спустя мгновение — лицо Намджуна, перехватившего Сокджина со спины. Почему не дал спустить курок — чёрт его знает. Хосок устал думать, устал от всего этого. Он хочет побыть один — насладиться в полной мере своим обществом, не переживать за других и оказаться честным перед самим собой.        Хосок скользит взглядом по огромной для него одного кровати, цепляется взглядом за брошенный мобильный и переворачивается через себя — лениво проводит пальцем по экрану, снимает блокировку и нажимает на иконку последнего вызова. Мысленно отсчитывает до четырёх…        Абонент временно не доступен, оставьте сообщение…        Сто девяноста девять. Вызов сбрасывается автоматически, а телефон глухо вибрирует — Хосок даже дёргается от неожиданности. Он закрывает глаза, пытается сморгнуть усталость и хоть немного приободриться. На сине-зелёном фоне обоев высвечивается входящее сообщение с неизвестного номера. Хосок резко садится — смотрит на экран ещё раз, едва ли касается подушечкой пальца иконки, чтобы развернуть диалог полностью.        От: ххх        У меня есть то, что тебя заинтересует. Встретимся завтра в семь в булочной с черничными пирожками.       Ким Ви.        Хосок вспоминает яркие рыжие волосы, пронзающий взгляд и рождественскую вечеринку в целом. А ещё Сокджина, который едва не прострелил ему голову. Намджуна, который чуть не перерезал Сокджину глотку. И Тэхёна… или Ким Ви, который, почему-то, знал.