victim

        — …ситуация на столичных дорогах непростая. В вечерний час пик загруженность на дорогах достигла девяти баллов из десяти возможных. Аномальные пробки…        Хосок переключает канал и зависает снова. В комнате непривычно темно, только ядовитый свет телевизора, на экране которого программа о мире животных, освещает измученное лицо. Чон устал. Правда, устал. Четырёхдневная бессонница выворачивает нервы наизнанку; Хосоку постоянно кажется, что кто-то в доме есть. Что кто-то следит, ждёт удобного момента, чтобы появиться и сотворить задуманное, но тишина кругом убивает. Стирает в пыль, заставляет вслушиваться всё сильнее и сильнее, но когда вместо диктора на телевидении слышишь раздражающий гул в голове — невольно начинаешь сходить с ума.        Перед глазами отказывается складываться чёткая картинка. Непонятная усталость и нежелание жить окутывают тело, лишают силы воли, каких-то желаний; заставляют думать больше, глубже. Подталкивают вспомнить все мельчайшие детали жизни. И Хосок вспоминает — маленькие ладошки, глаза, улыбку, мимику и жесты. Пытается вспомнить начало — с чего всё пошло, трепетный момент знакомства, но не может. В груди поселяется крепкое ощущение того, что всегда было так. Чимин всегда приходил, позволял и уходил, ломая все стены, которые так усердно строил в себе Хосок.        Картинку на экране телевизора сменяет другая, вместо планеты животных пестрит красками какая-то несуразная реклама. Хосок скользит взглядом по экрану, по ровным светлым стенам, по светлому тюлю в пол, останавливается на собственных пальцах, сжимающих телефон. Выдыхает. В этот момент хочется, чтобы телефон внезапно зазвонил — привёл Хосока в чувства, чтобы батарейка села и телефон не переставал молчать, закидывая оповещениями о кончающемся заряде, убивая последние нервы. Хочется, чтобы позвонила мама, которая лишь присылает письма, написанные всегда ровным почерком. Хочется позвонить самому… Хосок пытается вспомнить своё детство, тёплые руки матери, нежный голос, читающий сказки перед сном, но снова ничего. Только приходящий-уходящий Чимин. Хочется, наконец, оказаться в покое; хотя бы на час забыть о тревогах, подставить лицо беспощадному зимнему ветру, да так и остаться.        Хосок сдавливает телефон сильнее. До назначенного Ви времени остаётся не больше часа, а Хосок сидит, бездумно смотрит перед собой и дышит. Так громко и тяжело, что, кажется, вот-вот оглохнет. Кончики пальцев покалывает от волнения, а запах купленного Чимином ароматизатора в квартире заставляет помнить — медленно убивает, заставляет вдыхать себя ещё и ещё, до тех пор, пока лёгкие не наполнятся им полностью. Хосок откидывает голову на жёсткую спинку дивана и смотрит на ровный белый потолок. Ни одной трещинки, ни единой царапинки — идеально. В этой квартире всё настолько идеально, что хочется сжечь её. Затопить. Переломать всю мебель. Что угодно, лишь бы не было всё, как всегда.        Картинка на экране телевизора снова сменяется очередной телепередачей. Гул в голове немного стихает, а электронные часы на полке слишком часто сменяют цифры, будто бы прося поторопиться. Хосок поджимает пальцы на ногах, слышит (чувствует) хруст суставов и выпрямляется в спине. Действительно, пора.        Наверное, стоило бы одеться потеплее. На улице начало января, холодный ветер в лицо и мороз по коже. Хосок сильнее кутается в тёмную толстовку, натягивает капюшон на глаза и засовывает замёрзшие пальцы в карманы, сжимая в ладонях ключи от квартиры, телефон и складной нож, прихваченный с собой чисто на всякий случай. На улице начало января, ужасный вечер и слишком шумно. Машины проносятся по дороге с бешеной скоростью, прохожие спешат домой — в тепло и уют, шустро перебирают ногами, толкаются, извиняются вскользь и теряются в толпе.        Хосок прибавляет шаг — практически срывается на бег на светофоре, перебегает дорогу в последние секунды горящего зелёного и останавливается отдышаться. Воздух вылетает из груди клубами пара, пальцы на руках и ногах сводит от холода, а кожу щиплет. Чон бросает взгляд на часы — до назначенного времени почти десять минут, до места — четыре, спокойным шагом — восемь. Лёгкие ноют от ледяного воздуха, хочется в тепло.        Хосок сворачивает в знакомый проулок и заметно расслабляется: сюда не задувает ветер, здесь почти нет людей и намного тише. Ноги разъезжаются на заледенелом тротуаре, свет с вывесок и витрин бьёт по глазам, но Чон не спешит. Почему-то останавливается и долгую, почти бесконечную минуту смотрит на двери знакомой пекарни. Сделай он шаг вперёд — что-то изменится навсегда, шаг назад будет означать лишь страх перед грядущим. Хосок выдыхает, берёт себя в руки и заходит. В здание через дорогу, где шумно, душно и пахнет жареным мясом. Желудок неприятно сворачивается в спираль.        — Будете что-то заказывать? — молодая официантка натянуто улыбается и протягивает меню, стоит Хосоку приземлиться за столиком у окна. Он неотрывно смотрит через тонкое хрупкое стекло на двери булочной через дорогу и в ответ лишь машет рукой.        — На ваш вкус, пожалуйста, — натягивает капюшон на глаза сильнее — скрывается, прячется от чужих глаз, но упорно ищет их. Чон очень хорошо запомнил тяжёлый взгляд своей цели, чтоб спутать с чьим-то другим.        Проходит пять минут. Десять. Перед Хосоком на столике успешно остывает так и нетронутая говядина, а взгляд всё так же прикован к окну. Либо это была неудачная шутка, либо кто-то очень сильно опаздывает. Витрины в округе гаснут одна за другой, время беспощадно несётся вперёд — в непроглядную бездну, а Хосок уже готов сдаться. Подняться, вернуться в объятия январского мороза и едва не замёрзнуть до смерти, чтобы вернуться в холодную и пустую квартиру.        Хосок отрывает взгляд от окна, только когда стрелка на наручных часах переваливает за восемь. Глаза болят от напряжения, в желудке поют киты, но есть не хочется совсем. Батарея под боком греет так, что становится даже жарко: замёрзшие пальцы давно согрелись, а мысли снова роем кружат в голове. Хосок натягивает капюшон ещё сильнее, оставляет пару смятых купюр под стаканом и поднимается из-за стола.        Вокруг всё так же людно — многие пьют, громко смеются, что-то обсуждают, некоторые тихо сидят в стороне и смотрят искоса на чересчур шумных посетителей вечерней забегаловки. Хосок аккуратно обходит столики стороной и выходит на улицу, приваливаясь спиной к кирпичной стене. Январский мороз тут же пробирается под одежду, сковывает и не думает отпускать. Пальцы начинают неметь уже спустя минуту и, вроде бы, давно пора вернуться домой, что Хосок и планирует сделать, но в последний момент слишком резко сворачивает в тень здания — больно прикладывается затылком о бетонный выступ, прикусывает до крови губу и пытается сдержать свой порыв, потому что из булочной напротив с мягкой улыбкой на лице выходит тот, кого он прождал больше часа, сидя в вшивой забегаловке.        Тэхён на ходу заматывает шарф на шее, наглухо застёгивает куртку и суёт руки в карманы. На улице январь, а на его лице какой-то излишне тёплый март — лёгкая улыбка не пропадает даже спустя пару мгновений, когда Тэхён смотрит на чёрное беззвёздное небо, остановившись в нескольких метрах от Хосока, и передёргивает плечами, выпуская изо рта пар. Информации о нём в красной папке нет совсем, есть только то, что успел найти Хосок и то, что стало достоянием общественности через новости. А ещё есть то, что успел сказать сам Тэхён тем вечером на перекрёстке, в полукилометре от их с Чимином квартиры.        Не проходит и трёх минут, как тэхёнова фигурка теряется в полумраке переулка. Хосок задерживает дыхание и выныривает из тени с полной чашей ожиданий где-то внутри. Ему даже кажется, что он знает, буквально чувствует завершение этого вечера на кончиках пальцев, но всё-таки прибавляет шаг, когда Ви теряется в толпе. Он петляет домами, из раза в раз переходит дороги, возвращается на место и просто останавливается, чтобы поглазеть на содержимое ярких витрин, а затем петляет снова — пытается затеряться в толпе, перестать выделяться.        В груди у Хосока целая яма, наполненная мутной водой. И эта вода олицетворяет всю его жизнь — ничего хорошего, лишь только непонятные мысли, действия и, как итог, такие же страдания. Чон всё ещё ждёт, пока вода в его яме испариться под нещадным солнцем, превратится в пар и исчезнет где-нибудь в атмосфере, но, кажется, в его стране всегда идут дожди.        Хосок оглядывается: шум автострады и гомон прохожих закладывают уши, из-за ярких красок ночных улиц столичного города картинка не хочет складываться в пазл, а потерявшийся из виду Тэхён совсем не к месту. Где-то внутри идиотское чувство дежавю, ему кажется, что такое уже случалось. Раньше. Где-то на периферии сознания и что-то очень-очень мутное. Хосок всё-таки срывается на бег: продирается сквозь толпу, взглядом ищет знакомую фигуру и успевает заметить лишь тень, скользнувшую в очередной проулок.        И Хосок, в общем-то, не уверен — он просто срывается с места, едва не падает, раздирая себе руку в кровь, но спешит в тот же проулок, расталкивая людей на своём пути и пытаясь вздохнуть — в груди от ледяного воздуха колит и жжёт, хочется даже вернуться домой. В совершенно пустую и надоедливо-родную квартиру. Но подальше отсюда. Влага застилает глаза от дующего ветра в лицо, но Хосок лишь смаргивает слёзы и резко сворачивает за угол здания, где секундой ранее скрылась на Тэхёна похожая тень.        Лёгкие разрывает от боли: Хосок замедляет шаг, прикладывает руку к губам в попытке дышать тише; его шаги теряются городском шуме позади, а глаза цепляются за фигуру впереди. Даже моргать страшно: Тэхён идёт мучительно медленно, его плечи, кажется, подрагивают в беззвучном смехе — Чон не уверен, но отчаянно хочет верить, что ошибается. Под грубой подошвой кроссовок оказывается битый асфальт и Хосок едва не падает — бьётся головой об стенку, но удерживается на ногах. Перед глазами плывёт, отчаянно хочется ухватиться хоть за что-то, но слышно лишь чей-то хриплый смех неподалёку.        На улице неизменно холодно и пасмурно. Хосок смотрит высоко в небо, где не видно даже луны, и долгие восемь секунд (он считает) приводит мысли в порядок. Смех никак не хочет уходить из сознания, и на секунду даже кажется, что происходящее сейчас — иллюзия, жалкая галлюцинация, но кожа на разодранной руке щиплет, место удара на голове болит нещадно, а в ушах слышно, как течёт кровь по венам.        В нос бьёт вонь мусора и гнили, мигающая лампочка над головой с треском тухнет и Хосок решает, что попал в фильм ужасов, когда вместо Тэхёна посреди тёмного проулка видит раскрытую настежь дверь, ведущую, вероятно, в подвал здания, об стену которого он недавно приложился головой. Кто-то внутри отчаянно кричит, чтобы он уходил немедленно — бежал подальше от зловонного места, но Хосок лишь делает шаг вперёд. Ещё, и ещё один, пока не достигает тяжёлых железных дверей.        Яркий свет из недр помещения бьёт по глазам, но Хосок и не думает останавливаться — смаргивает усталость, собирается с силами и подходит ближе: заглядывает внутрь и… не находит ничего. Только свободное удивительно-чистое помещение с парочкой стульев и гудящей лампочкой. Хосок рассматривает блеклые стены, обшарпанный потолок и пытается вслушаться в происходящее внутри, но не слышит ничего. Только вонь медикаментов, забивающую его лёгкие.        Чон вытаскивает из кармана складной нож, шагает вперёд — прямиком в пятно яркого света подвальной лампочки, и даже не думает закрывать за собой двери. Ему хватит сил (наверное), чтобы сбежать отсюда — до дороги не больше двадцати метров. Хосок выдыхает, когда понимает, как сильно его тёмная одежда выделяется на фоне светлых стен и каков шанс на побег вообще. Он не на своей территории, и пора бы делать ноги, пока не поздно, но приоткрытая дверь — одна из многих в этом узком коридорчике — привлекает внимание больше всего.        Даже отсюда — от самого входа — видно, что внутри намного темнее, чем здесь. Скорее всего, в помещении царит полумрак — комната освещается тусклым светильником или зажжёнными свечами. Хосок делает пару шагов ближе, затем ещё немного и оказывается у самой двери. Действительно, через узкую щель видно, как на столике у такой же светлой стены стоят в подсвечниках горящие свечи, но нос всё так же забит вонью больницы. Да и относительно схоже — всё вокруг максимально стерильно, даже не взирая на местоположение.        Интерес берёт верх: Хосок одними пальцами тянет за ручку двери, беззвучно её раскрывая, и щурится, пытаясь разглядеть хоть что-то. Внутри, кажется, никого: не слышно никого и ничего, глаза, едва привыкшие к темноте, не улавливают ни единого движения, замечают лишь выбивающееся из полумрака более тёмное нечто. Скорее схожее на кресло, или какой-то массивный стул.        Хосок даже забывает выдохнуть, когда раскрывает двери шире: яркий свет от гудящей лампочки проникает в мрачную комнату, от порыва воздуха, ворвавшегося внутрь, гаснут свечи, но Чон этого и не замечает. Во все глаза смотрит на привязанного к стулу человека, который выглядит крайне изнеможённым и подозрительно похож на…        Железная дверь позади Хосока — единственный путь к побегу — с громким стуком захлопывается. Сердце в груди совершает кульбит, застрявший в лёгких воздух вырывается наружу с жутким хрипом, Чон оборачивается так резко, что картинка перед глазами складывается не сразу, но зато сразу ясно, что зря он вообще родился.        Улыбающийся Тэхён, закрывающий входные двери на ключ, с широкой улыбкой на лице кажется пугающим. Хосок сжимает в руке нож, делает шаг назад, но упирается спиной в шершавую стену, светлые надежды гаснут одна за другой, когда Ким делает шаг вперёд. Ещё. И ещё. Пока не подходит достаточно близко, до боли сжимая хосоково запястье и забирая нож. От него пахнет морозом и чем-то ещё — Чон понять не успевает. Только сквозь надоедливый гул в ушах и темноту перед глазами слышит низкий хриплый голос и почти что угадывает чужую улыбку.        — Стучаться не учили?