victim

       Дом, из которого нет выхода. Длинные тёмные коридоры, освещаемые лишь тусклыми лампочками, что висят на оголённых проводах у потолка, невыносимый запах сырости, забивающий лёгкие до невозможности дышать и отравляющее чувство безнадёжности. Ноги безбожно гудят от многочасовой ходьбы, с каждым шагом идти становится всё труднее и труднее, лишь какая-то скрытая в глубине души цель заставляет не останавливаться.        Намджун смотрит на двери — мириады закрытых дверей, за замками которых скрыто нечто ужасное. Настолько, что одного взгляда хватит, чтобы лишиться рассудка и потерять дар речи, если вообще удастся выжить. Намджун не видел, но почему-то знает наверняка.        Стоит обернуться назад — всего на мгновение — дыхание сбивается окончательно, а чувство собственной обречённости впивается когтями в шею, скребёт ими по влажной коже и душит: стискивает, едва ли не ломает — отказывается отпускать, даже когда в глазах мутнеет, а в ушах скрип висящей над головой лампочки превращается в звон. Такой громкий и противный, что голова взрывается фейерверком красок — Намджун падает на колени и от боли приходит в себя.        Коридор всё так же бесконечен, по обеим сторонам — совершенно одинаковые деревянные двери. Закрытые двери, которые заставляют сжиматься сердце и срываться на бег. Намджун несётся вперёд, больно бьётся плечом о неровную бетонную стену, поворачивает направо и снова оказывается перед бесконечной пустотой. Смысла идти вперёд ничтожно мало, но он делает неуверенный шаг вперёд. Ещё. И ещё. Дёргает случайные двери за ручки и снова бежит, падая, поднимаясь и снова падая. Из ссадин на коленях хлещет кровь — скатывается вниз красными дорожками, оставляет тёмные пятна на пыльном полу и служат напоминанием.        Намджун снова оказывается на перекрёстке совершенно одинаковых коридоров, больше похожих на заброшенные туннели метро, и останавливается. Вслушивается в тишину, разбавленную скрипом качающихся лампочек и оглушающим биением сердца… и чем-то ещё. По ногам мажет сквозняком: совсем легко и едва ощутимо, но Намджун вздрагивает так, будто в сорокаградусную жару на него обрушился северный, по-настоящему зимний ветер.        Зима. Где-то там, за стенами бескрайних коридоров, поворотов и запертых комнат самая настоящая зима. Самые настоящие люди, облачённые в тёплые вещи, красочные витрины и хлопья белого лёгкого снега. Настоящие чувства и настоящая жизнь. Намджун оглядывается назад — в жуткую темноту, в тёмные следы своих ступней на полу, в смертельную надобность двигаться вперёд. Впереди — точно такая же чернота и неизвестность, сотни или даже тысячи закрытых дверей. Миллионы падений и миллиарды потухших надежд. Намджун выдыхает — воздух вырывается из его груди облаком пара, словно вокруг не изнуряющая жара, обжигающая кожу, а уличный холод.        Намджун выпрямляется в спине — кидает последний взгляд вперёд и снова сворачивает. На сей раз налево: безбожно путается в ногах, валится на пол, сдирает ладони в кровь и задыхается пылью. Перед глазами тусклый жёлтый свет, под головой — бетонный пол, высасывающий из тела всё тепло. Чем дольше Намджун лежит — тем больше ощущает кожей перемены. Невыносимую жару и духоту сменяет прохлада, даже кажется — морской бриз. Ким готов поклясться, что чувствует на кончике языка привкус солёной воды, и именно это заставляет подняться — взглянуть вперёд, в полутьму туннеля, приправленную островками бледного жёлтого света, и понять, что этот коридор отличается. Вселяет ненужные надежды и прибавляет сил.        К рукам прилипает пыль, челюсть сводит от ощущения грязи на пальцах, а горло дерёт из-за нехватки влаги. Намджун собирается из последних сил и поднимается на ноги — опирается ладонями о стены, бредёт вдоль коридора, с удивлением подмечая, что дверей здесь нет. Ни одной: только бесконечные стены, высасывающие не только тепло, но и желание жить. Тупая боль во всём теле не утихает — ощущение такое, будто бы это самое тело обрушили с тридцатого этажа высотки, а после избили, оставив подыхать в тёмной подворотне, среди воняющих мусорок, гниющих отходов и крыс.        Намджун останавливается только тогда, когда идти вперёд становится невозможно — неровная, шершавая на ощупь стена с одной единственной дверью посередине — наверняка закрытой, преграждает путь. Тупик. Очередной тупик из тысячи возможных. По телу пробегает холодок: шанс выбраться отсюда мал настолько, насколько мал шанс открыть дверь напротив. Его практически не существует. Но вопреки своим мыслям Намджун прикасается к ледяному металлу ручки и тянет на себя и на мгновение глохнет от жуткого скрипа.        Свет изнутри комнаты разительно отличается от тусклого в коридорах — слепит глаза, мешает увидеть, но что самое удивительное — совсем не внушает страха. Где-то под кожей поселяется жуткое ощущение дежавю. Намджун уже открывал эту дверь раньше, он уже был здесь, но в голове пусто — ни одного воспоминания из прошлого, ни одной догадки о будущем. Мужчина делает шаг вперёд — прямиком в полоску яркого света и прикрывает глаза, пытаясь отогнать тревогу, бьющую волнами откуда-то из сердца. Растекающуюся по венам со скоростью света. Медленно убивающую.        И словно молотом по голове бьёт чужой голос. Тихий, глубокий и тягучий, как патока. Намджун в немом шоке застывает, глядя в почти чёрные глаза напротив и пытается пошевелить хотя бы пальцем, но захлёстывающая с головой паника никуда не девается.        — Намджун, — Сокджин смотрит на него с таким нечеловеческим теплом, что хочется проломить стену и сбежать отсюда. Через окно льёт яркий искусственный свет, так что уверенность, что за ним в своих правах бушует январь медленно исчезает. Сокджин тянет к нему руки — большие и наверняка тёплые ладони с длинными кривыми пальцами, и сперва хочется коснуться — почувствовать себя как тогда — у Сокджина в квартире, когда тот прижимался своими губами к его, но бушующий ураган внутри буквально разрывает на части.        Намджуну страшно. Так, как никогда не было. Он не боится ни смерти, ни этого пугающего света из окна, ни себя (хотя стоило бы), он боится Сокджина. Внутри поселяется ужасное чувство паники и настоящего страха — тяжёлого, удушливого и огромного. Намджун скользит взглядом по чужим встрёпанным волосам, по щекам и губам к шее, скользит мимо — и попадает прямо на сгорбленную знакомую фигуру у окна. Хосок, который больше похож на конченного наркомана, глядит прямиком в окно и дрожащими пальцами чисто на автомате достаёт сигарету из пачки. Его волосы отросли и запутались, ощущение такое, будто бы Чон не мылся уже очень долгое время — слипшиеся локоны неаккуратно падают на плечи. Намджуна передёргивает, и он спешит отвести взгляд.        Но вместо Сокджина перед собой видит Юнги. Связанного, беспомощного и такого маленького, что хочется накрыть собой — оградить от внешнего мира, снова стать той самой опорой, которой был долгое время до. Он подаётся вперёд — делает всего два шага навстречу и падает на колени от толчка сзади. Сил нет никаких, тело болит до сих пор, ноги едва слушаются, а еле дышащий Юнги в полуметре от него даже не шевелится. Его некогда яркие волосы поблекли, бледная кожа кажется вовсе синей, а костлявое тельце под одеждой наверняка стало ещё более тонким.        Внутри закипает ярость — бьёт по вискам, заставляет обернуться и попытаться встать, но получает очередной толчок. Намджун поднимает взгляд и тут же его отводит: Сокджин, если смотреть снизу, выглядит внушительно. Его взгляд не непроницаемый, на его лице настоящие эмоции, а в глазах можно прочесть испытываемые им чувства — сожаление? Удовольствие? Жалость?        — Не пойми меня неправильно, Намджун, — Сокджин отводит взгляд и смотрит уже перед собой, прямо туда, где сидит Юнги, — это вынужденная мера. Я тоже хочу, чтобы это закончилось.        У Намджуна холодеет внутри — он снова оборачивается назад, цепляется взглядом за натёртые верёвкой запястья, за едва вздымающуюся грудь. За испещрённое синяками лицо и шею. За… Намджун перестаёт понимать, что происходит. Он закрывает глаза, не слышит больше ни звука, кроме скрипа лампочки у потолка. Кроме запаха пыли и собственной крови, кроме…        Намджун резко распахивает глаза. Воздух с жутким хрипом вырывается из его лёгких. Сердце, как заведённое, бьётся о грудную клетку, грозясь вот-вот её пробить. Перед глазами плывёт, и Намджуну снова приходится их закрыть. Вдох. Выдох. Ещё один вдох. Мужчина жадно глотает относительно чистый воздух, пытается надышаться им — утонуть беспамятно, но подземная вонь, кажется, прилипла намертво. Ещё раз Намджун подобное не выдержит.        Кошмары, больше похожие на реальность, уже четвёртый день одолевают Намджуна, не давая ему спокойно спать, есть, работать. Они повсюду — не только во сне, но и в мыслях, чувствах. Приходят неожиданными вспышками и так же уходят, не оставляя после себя ничего, кроме вязкого страха. Намджун отчаянно пытается вспомнить, что было во сне, но помнит лишь черноту длинных коридоров и сокджинов тёплый взгляд. Тело болит так, будто Намджун на днях попал под машину, и та его переехала несколько раз, переломав рёбра, руки и ноги. Больно даже пошевелиться.        Намджун открывает глаза, смотрит на ядовитый свет телевизора и на секунду отпускает. Привыкший жить одним днём он отказывается от собственных жизненных устоев, согласен меняться. Согласен бросить всё и, наконец, очутиться рядом с грёбаным морем, вдали от городской суеты и всей этой кашей из непонятных поступков, которым оправданий ноль. Где-то на столе покоится билет до крошечного городка на окраине страны — вылет через сорок восемь часов. Два дня вполне достаточно, чтобы покончить со всем здесь и просто забыть.        Горячие ступни касаются холодного напольного покрытия — Намджун мажет мимо тапок и поднимается на ноги, случайно сшибая с тумбочки кружку. Звон битого стекла и тысяча осколков вокруг: мужчина всё же надевает тапочки и выключает телевизор. Нужно уже покончить со всем, избавиться от этого груза на своих плечах, забыть о преследующих кошмарах. Обо всём.        Намджун щёлкает выключателем в комнате, но тот не срабатывает: давно перегоревшая лампочка так и не была заменена, а за окном проклятый зимний вечер, темнота которого обволакивает, сковывает и не хочет отпускать. В квартире прохладно — Намджун понимает это, только когда бьётся коленями об пол — запинается об оставленную на пороге комнаты сумку. Ладони обжигает сквозняк, а перед глазами связанный Юнги. И всё настолько реально, что, кажется, он чувствует чужое дыхание на своих щеках.        Намджун отчаянно решает, что ему необходима психологическая помощь, пачка успокоительных и снотворного, каплю алкоголя и совсем немного кокаина. Пакетик со спасительным порошком ровно на две дозы, смутно обещающий счастье и нирвану на несколько часов. Намджуну больше не надо — необходимо лишь прийти в себя, но перед глазами отчётливо стоит картинка со связанным и беспомощным Юнги, которого наверняка пустят на фарш. Червь беспокойства протыкает лёгкие, мешает дышать, но затыкает всех остальных.        Намджун на ощупь бредёт до кухни, включает свет и раздражённо жмёт пальцем на кнопку блокировки телефона. По памяти набирает давно выученный номер и едва не умирает, когда длинный гудок сменяет другой.        — Половина четвёртого утра. Какого чёрта, Намджун? — хриплый грубый голос на том конце провода стирает в пыль все сомнения. С Юнги всё хорошо. Он бормочет проклятия в трубку ещё долгие четыре секунды и сбрасывает вызов. Определённо хорошо. Всё будет ещё лучше, когда Намджун закончит этот день и со спокойной душой соберёт сумку, чтобы через два дня сесть на самолёт и забить-забыть-никогда-боже-не_вспоминать.        В подъезде тепло, перегоревшая лампочка создаёт эффект фильма ужасов — особенно, когда лифт где-то сверху громыхает и с жуткими скрипами начинает своё движение вниз. Намджуну на лифты плевать; он никогда больше в своей жизни не залезет туда. Пусть хоть ему обе ноги прострелят. Никогда.        Любимая толстовка согревает, а ветер из открытого окна на пролёте между шестым и седьмым этажами практически не ощущается. Намджун чувствует себя с каждый шагом всё увереннее и увереннее. В кармане припрятан Zvi Kevinn, а это прибавляет ко всей ситуации огромный восклицательный знак. Пустить пулю в лоб своему соседу снизу в четвёртом часу утра именно то, о чём он мечтал всю жизнь.        Намджун останавливается напротив знакомой двери, уверенно жмёт на звонок и почти теряется, когда спустя короткое мгновение по ту сторону раздаётся щелчок замка. Ким лично открывал и закрывал эти двери уже сотню раз, поэтому знает, что Сокджин будет открывать её медленно. Тяжёлая древесина скребёт по полу с жутким звуком, а на лице у Намджуна расцветает улыбка. Внутренне ликование не перекрывает даже желание закинуться кокаином — будоражит сознание, выворачивает его наизнанку и топчет. Втаптывает все чувства и желания в пол, стирает в порошок внутренние крепости.        Когда двери открываются до конца, а мерзкий подъездный свет падает на фигуру напротив — то самое ликование сковывается, теряется на пути у напряжения. Намджун смотрит на помятого Сокджина, на его пальцы, сжимающие дверной косяк, на уставшие покрасневшие глаза, на переносицу, на которой остался след от очков. Даже на длинную шею и выступающие из-под футболки ключицы. Смотрит, запоминает и тихо ненавидит.        — Я же сказал, через две недели будут деньги, — голос у Сокджина ломкий. Нестабильный. Да и выглядит он соответственно — до нелепого устало и жалко. Как побитый щенок, но до чёртиков красивый. Намджун смотрит на него всё с той же сумасшедшей улыбкой, с теми же горящими от решимости глазами, а внутри распадается — пропитывается ненавистью к Джину, к самому себе. К этому чёртовому голосу и проклятым двум неделям. Намджуну нет дела до чужих проблем, у него билет через сорок восемь часов, Zvi Kevinn в кармане и ровно две пули. Вторая запасная — либо он промахнётся в первый раз, либо пустит её себе в лоб.        — Намджун? — Джин щёлкает перед носом этими своими кривыми пальцами и смотрит требовательно и твёрдо. Намджун перехватывает его руку, сжимает чужое запястье и…        — К чёрту всё это.