victim

       У Сокджина острая необходимость кого-то ненавидеть. Он чувствует, как негатив скапливается глубоко в лёгких, отдаёт в кончиках пальцев лёгкой вибрацией, растекается тягучей дрянью по венам и сжимает сердце в тисках; чувствует, как ком из злости и ненависти подкатывает к горлу, заставляет задержать дыхание и проглотить горячие слёзы, а потом… исчезает. Испаряется, распадается на атомы, вымерзает в ледяной сокджиновой душе — что угодно. Главное — не даёт выйти наружу: возненавидеть весь грёбаный мир — себя, соседа снизу, случайного прохожего. Да, чёрт возьми, хотя бы эту квартиру, что душит своими полугнилыми картонными стенами и не даёт спокойно уснуть всякий раз, когда выдаётся свободная минутка. Прошло уже больше сорока восьми часов, а Сокджин спал от силы пять.        Телевизор в углу беззвучно пестрит рекламными роликами, телефон на столе время от времени пиликает оповещениями, где-то недалеко от распахнутого окна, через которое в комнату вливается ледяной зимний воздух, периодично срабатывает машинная сигнализация. Сокджин аккуратно стягивает с носа очки и потирает уставшие глаза: от яркого света настольных ламп хочется спрятаться — тепло от них остаётся незаметными ожогами на светлой коже.        Перед глазами — на столе — целыми стопками лежат раскрытые тетради с едва читаемыми словами, цифрами и рисунками. Сокджин выпрямляется в спине: сперва морщится от неприятного хруста позвонков, после — от того, как прохладная ткань рубашки касается спины. Джин не знает, сколько он уже так сидит, но, видимо, долго: работы убавилось почти на четверть, а воздух в комнате уже, кажется, близок к уличной температуре.        На сокджиновом счету четыре тысячи зелёных, ещё где-то в заначках на чёрный день около восьми сотен. Через десять дней нужно отдать Намджуну полную сумму — пятьдесят тысяч, только где их взять — загадка. Сокджин загибается на работе без отдыха и сна уже вторые сутки, берётся за любую — даже мелкую работёнку, главное — отдать. Идиотский принцип в светлой голове чернит все планы: заливает тёмными, почти непроницаемыми пятнами всю его жизнь. Бесит нереально. И легче было бы реально прикончить Намджуна в тот идиотский вечер на крыше, только вот не получается. В голове сразу раздаётся звоном мысль, что он ни в чём, по сути, и не виноват: разве что пытался прикончить Сокджина пару раз. Но не прикончил же.       Сокджин со стоном роняет тяжёлую перьевую ручку на стол.        За окном темно. И даже не поймёшь, который примерно час: зимой темнеет рано, светает поздно, и тот факт, что там, за распахнутой форточкой время периодом от шести вечера до восьми утра — не вселяет уверенности. Сокджин со скрежетом отодвигает стул и поднимается на ватные ноги: от длительного сидения в одном положении затекло всё тело, да и промёрзло тоже. Рубашка касается тёплой кожи, мурашками отзывается во всём теле — Сокджин ёжится и почти умирает. На языке привкус горького крепкого кофе, разительно отличающегося от того, что заваривает Намджун, и от него, если честно, тошнит. В этот самый момент хочется заварить себе большую чашку зелёного чая и заесть его овсяным печеньем. Сокджин со своими желаниями полностью согласен.        Холодная ручка на межкомнатной двери оказывается ледяной: Сокджин аккуратно тянет её на себя, почти пугается хлынувшего в лицо тепла, но уверенно шагает вперёд. В необъятную тьму узкой прихожки, в которой хочется раствориться; он закрывает за собой двери, делает ещё пару шагов в сторону кухни, но замирает где-то посередине. Тепло и спокойно. Сюда не доносится ни единого звука, ни единого шороха. Не слышно даже обыденно шумных соседей. Ничего абсолютно. Сокджин как будто оглох — настолько эта тишина пугающая. Тело в секунды тяжелеет — непреклонно тянет вниз. И Сокджин готов скатиться по шершавой стенке на пыльный пол, даже, быть может, уснуть и проспать там целые сутки на пролёт, но внезапная трель звонка, слишком сильно бьющая по больной голове, по-настоящему пугает. Сокджин вздрагивает, но дверь открывает моментально: щёлкает замком, медленно толкает от себя, морщась от скрипа, и почти что верит в телепатию на высшем уровне.        Намджун, стоящий по ту сторону порога, кажется таким же убитым: тёмные круги под глазами, взъерошенные выжженные волосы, неаккуратно зачёсанные набок, едва дрожащие пальцы и, господи, взгляд. Сокджин готов поклясться, что столько ненависти и злобы в одном только взгляде не видел в своей жизни никогда. Он смотрит на Намджуна, на его ресницы, брови, губы и не может остановиться. Восторгом пропитывается всё вокруг, когда он улыбается. Сокджин пытается запечатлеть эту улыбку, больше похожую на нервную ухмылку в своей памяти, но получается лишь придать себе максимально безразличный вид.        — Я же сказал, через две недели будут деньги, — голос предательски ломается где-то на середине фразы. Едва различимо, но Сокджин понимает только по одному взгляду: заметил. Намджун улыбается ещё шире, во взгляде мелькает какая-то мертвая решимость, от которой становится в несколько раз страшнее, но Джин только делает шаг вперёд и щёлкает пальцами перед намджуновым лицом.        — Намджун?        — К чёрту всё это, — Намджун перехватывает чужое запястье, а у Сокджина внезапно заканчивается кислород: горячие намджуновы пальцы на его запястье стискивают кожу слишком сильно. Слишком больно. Не больнее, чем если бы голову размозжили об асфальт обязательно двумя ударами. Кроет и от его хриплого голоса: глубокого и гортанного рыка, в миллисекунду растекающегося по сокджиновым венам к самому сердцу. И да, действительно, к чёрту.        Сокджин делает всего лишь маленький шаг назад, когда Намджун — два огромных навстречу: впечатывает несопротивляющееся тело в стену, оглушительно хлопает дверью, но запястье не отпускает. Стискивает сильнее, будто бы отчаянно желая сломать. До садистских фантазий, до скрежета зубов, до остановки сердца… Сокджин смотрит на него этими своими тёмными глазами, открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрывает, не находя нужных слов. Намджун смотрит, как чужой язык нервно проходится по пухлым губам, как сокджиново тело дрожит… Но скорее от холода, потому что в следующую секунду длинные пальцы путаются в намджуновых волосах, больно сжимают шею под ними, а идеальные губы оказываются всего лишь в двух сантиметрах от.        — К чёрту, — секундно улыбается Джин, выдыхая раскалённый воздух в лицо напротив, ловит чужую ответную улыбку, приправленную лёгким безумием и отчаяньем. Ловит губами, сцеловывает её остатки и понять не может, почему теряет голову именно так: прибитым тяжёлым телом к холодной стене; лишённым всякой воли и на волоске от смерти.        — К чёрту, — шепчет Намджун, едва касаясь своими губами чужих. Смотрит в тёмные сокджиновы глаза, трогает одними кончиками пальцев кожу на щеках и просто погибает от чувств. От настоящего урагана внутри. И к чёрту хочется послать весь грёбаный мир. И он посылает, когда едва ли не вгрызается в идеальные губы Сокджина, которые, кажется, предназначены для того, чтобы их целовали вот так.        Намджуна ведёт по фазе, когда он закрывает глаза: проводит языком по джиновым губам фактически наощупь, мажет им по щеке, кусает кожу на линии челюсти и просто пропадает со всех существующих во вселенной радаров. Потому что Сокджин невероятный: Намджун ведёт вверх по обтянутому тёмной тканью брюк бедру, едва сжимает и ловит губами каждый вздох, каждый грёбаный выдох. Наслаждается — буквально упивается таким податливым телом; практически перестаёт существовать. И всё происходит прямо как в сказке. И Намджун абсолютный дурак, раз забыл о том, что «как в сказке» бывает только в сказках, потому что Сокджин резко толкает его от себя, припечатывая к захлопнувшейся недавно двери и пережимает чужое горло своими прекрасными пальцами.        — Ну что, доигрался?