victim

       На улице чертовски холодно. Юнги бредёт вдоль парковки, сжимая покрасневшими от мороза пальцами стаканчик кофе, купленный в круглосуточном магазинчике неподалёку, и высматривает нужную ему машину; когда находит — почти ненавидит, потому что Намджун, в прочем, как и всегда, паркуется в самом дальнем углу стоянки, а идти до туда приходится своим ходом, марая новенькие белые кеды в непонятной жиже, которой залита большая часть парковки. Новенькие белые кеды, стоящие как самолёт. Новенькие белые кеды за двести тысяч вон. Убийство Намджуна входит в список пожизненных причин для существования.        Мин перешагивает через лужи, пытается идти по более-менее безопасным участкам, но всё равно плюхает, когда оступается, марая светлую ткань в чёрно-зелёном дерьме. Это, наверное, и добивает несчастного, потому что голова буквально трещит по швам, пальцы от холода немеют, а холодный ветер, непонятным образом задувающий в этот тупик, уничтожает всё настроение. Юнги перехватывает стаканчик в другую руку, плюёт на всё — шагает прямо по грязи напрямую, внутренне воет, когда от белого не остаётся и следа, а на губах уже чувствуется привкус смерти и, будь оно проклято, похмелья.        Намджун вздрагивает, когда задняя дверца машины открывается вместе с потоком ругательств и проклятий в его сторону, а потом оглушительно хлопает: Юнги валится на сидение, делает глоток кофе и откидывается на спинку кресла с нереально замученным видом. Намджун не приглядывается — безучастно скользит взглядом и возвращается к изучению собственных рук на руле, когда как Юнги сверлит его убийственным взглядом. Неловкое молчание, повисшее в салоне автомобиля, кажется Мину самым ужасным, что только мог сотворить не очень здоровый на вид человек за рулём.        Намджун реально зависает — долго-долго смотрит в одну точку, кажется, почти не дышит — лишь только ёрзает на сидении, а потом, вздрагивая, отмирает, а на молчаливый вопрос Юнги только отмахивается, когда встречается с ним взглядом в зеркале заднего видения.        — Сначала заедем кое-куда, а потом отвезу тебя, куда захочешь, — у Намджуна хриплый голос, бледное лицо и не самый адекватный взгляд. Он поворачивает ключ зажигания, вдавливает педаль газа в пол и выруливает с парковки, когда как Юнги подмечает лишь только мелко подрагивающие пальцы. Этот день определённо не закончится хорошо.        За окнами мелькают дома, магазины и витрины, яркие вывески и толпы людей вкупе с мчащимися по дороге машинами. Стаканчик с давно остывшим кофе не спасает ни на каплю, но голова болит меньше — мысли прочищаются, даже появляется желание жить. Юнги смотрит в окно, переводит взгляд на загруженного чем-то нехорошим Намджуна, и снова в окно. В какой-то момент всё пошло не так: Намджун отдалился, Хосок не берёт трубку, Чонгук больше не донимает его идиотскими сообщениями, да и вообще в поле зрения не появляется. В обыденном распорядке жизни остался только Сокджин, принимающий его каждый понедельник, разливающий белое или красное вино по желанию и не задающий глупых вопросов без надобности.        Юнги чувствует себя грёбаной Вангой, когда Намджун тихо тормозит около сокджиновой клиники и откидывается головой на спинку сидения. На Юнги даже не смотрит, словно боится или не хочет о чём-то говорить; будто его заставили конкретно сейчас сидеть с ним в машине на чистой парковке и ждать непонятно чего. Или кого.        Мин взглядом цепляет статную фигуру, которая выскальзывает из здания, и твёрдым уверенным шагом направляющуюся прямиком к машине. На Сокджине длинное драповое пальто, не застёгнутое ни на одну пуговицу, персикового цвета свитер под ним, узкие брюки и начищенные до блеска туфли. Юнги бы закатил глаза от этой идеальности, но его больше заставляет задуматься то, что Ким Сокджин держит в руках.        Дверца автомобиля открывается с тихим щелчком, впуская в салон ледяной зимний воздух, что мажет прямиком по оголённым минюнгиным коленкам. Юнги пытается не смотреть на Сокджина вообще, но ловит его мимолётный тяжёлый взгляд на себе, и от этого становится как-то весело: ухмылка незаметно наползает на его лицо. Джин плюхается на переднее пассажирское сидение, поправляя пальто под собой, негромко хлопает дверцей и улыбается, глядя на Намджуна, который в самый последний момент отмирает: смотрит исподлобья, мешкается, словно боится произнести хоть слово, и не отрывает от Сокджина взгляда, который расплывается в широкой улыбке.        — Ты как, в порядке? — Джин задаёт вопрос негромко, и, не дожидаясь ответа, тянется своими длинными пальцами к Намджуну; хватает его за воротник рубашки, выступающий из-под едва расстёгнутой куртки, тянет на себя — заставляет перегнуться через коробку передач — и впечатывается губами в чужие, целуя уверенно, будто тысячи раз делал это до. Юнги смотрит на замершего в нерешительности Намджуна, который, видимо, чисто по привычке приоткрывает рот, но вовремя вспоминает о присутствии в машине третьего лица, поэтому отстраняется с громким чмоком от Сокджина и смотрит ошалело на Юнги, который смотрит не менее удивлённо.        — Юнги? — Сокджин наигранно удивляется, когда снова пересекается с Юнги глазами; даже улыбка с его лица на мгновение пропадает. Ким касается пальцами собственных губ и слишком громко выдыхает, перебегая взглядом на всё ещё шокированного Намджуна, — как-то неловко вышло.        «Грёбаный мудак» — думает Юнги, когда Сокджин по-идиотски смеётся, нормально усаживаясь на своём кресле.        И всё было бы намного проще, если бы на глаза снова не попались две совершенно идентичные ядовито-красные папки, которые Юнги уже где-то видел. Где-то у Хосока в квартире, теперь у Сокджина в руках две. И Юнги даже хочет спросить о том, виделись ли они с Хосоком за последнюю неделю, но успевает лишь открыть рот.        — Держи, — Сокджин передаёт одну из папок Намджуну, который сразу же выхватывает её из чужих рук и смотрит выжидающе, как будто Джин ему что-то должен. И, видимо, реально должен, потому что смотрит с сожалением, но продолжает, — за ту сумму, которую мы ему предложили, он лишь сказал найти закономерность, и тогда, возможно, получится понять смысл всего этого.        — Я отдал две свои зарплаты ради «закономерности», — Намджун устало потирает виски и переворачивает папку другой стороной, — ты уверен, что эта моя?        Джин только пожимает плечами, когда отдаёт вторую.        — Что за закономерность? — Юнги всё-таки не выдерживает и задаёт вопрос, сразу же подмечая, как напрягается спина Намджуна, и как улыбка Сокджина пропитывается фальшью — она больше не выглядит настоящей.        — Я пишу научный проект, — Сокджин поворачивается и смотрит Юнги глаза в глаза, едва заметно облизывает губы и дружелюбно улыбается, — а Намджун согласился мне помочь.        В машине снова повисает неловкая тишина, когда Намджун убирает папки под сидение, а в зеркале заднего видения встречается взглядом с Юнги. На сей раз не отводит — выдерживает долгие три секунды, когда как Юнги пытается понять, что с ним не так, потому что это уже какая-то аномалия в его поведении.        — Куда тебя подвезти? — спрашивает Намджун, всё же возвращая взгляд на дорогу, а после — выезжает на оживлённую дорогу. Не переспрашивает, даже когда Мин не отвечает. Просто едет в сторону центра столицы, сворачивает на длинные, кажущиеся бесконечными, дороги и больше не волнуется. Ким Намджун, кажется, вернулся в норму: Юнги подмечает, что его пальцы больше не дрожат.        — Останови на перекрёстке, — Мин едва не бьётся лбом о сидение впереди, когда машина резко останавливается. И именно в этот момент хочется выть: взгляд падает на испорченные новенькие кеды, а настроение пропадает окончательно. Хочется закинуться каким-нибудь безумием, поэтому Юнги выбирается из машины, оглушительно хлопает дверцей, не обращая внимания на прощание со стороны Сокджина и вопрос от Намджуна, плетётся по полупустому тротуарчику, когда как машина, оставшаяся позади, снова трогается с места и скрывается за поворотом.        В голове путаются мысли, потому что Намджун и научный проект понятия несовместимые. Настолько объёмные пожертвования — тем более. Больше похоже на заговор, потому что следующей картинкой является папка в доме Хосока, аккуратно прибранная отдельно ото всех. Юнги видел, Юнги уверен — знает абсолютно на сто процентов.        Когда каша в голове проясняется — под ногами вместо выложенного плиткой тротуара оказывается каменная кладка. Юнги поднимает глаза, щурится из-за яркости красок, и почти не удивляется, когда местность оказывается слишком знакомой — бессовестно глазеет на выбитые на памятнике перед огромным зданием имя основателя университета, и только потом — на массивные двери. Солнце слепит, на улице паскудно холодно. Хочется уже поскорее вернуться в тепло — хотя бы к себе домой, чтобы уснуть и проснуться ровно за пару минут до будильника, но вместо этого Мин отходит назад — за ограждение, вытаскивает из кармана продрогшими пальцами помятую пачку сигарет и прикуривает, вдыхая в себя едкий ментоловый дым.        Неизвестно, сколько прошло времени, но сигарета, зажатая между тонких бескровных губ, вот-вот дотлеет окончательно, а пальцы на ногах и руках уже совсем не чувствуются. Новенькие, но уже не белые кеды не кажутся теперь такими чудесными, любимые джинсы с прорезями на коленках трактуются в голове Мин Юнги как сплошной идиотизм, и только тёплая куртка заставляет чувствовать себя немножечко человеком. Мин выплёвывает фильтр на землю, и одновременно с тем встречается взглядом с человеком, которого не ждал. Хотя, судя по всему, он именно это и делал.        Чонгук смотрит шокировано, не подходит ближе ни на шаг — наоборот, устремляется в противоположную сторону, будто бы стараясь сбежать. В его взгляде не было никаких эмоций, на лице — тем более, только болезненные мешки под глазами. Юнги прибавляет шаг, почти срывается на бег и хватает Чонгука за руку, прибивая того к каменной кладке ограждения.        — Какого чёрта, Чон Чонгук? — Юнги не понимает, почему злится, но вдавливает сопротивляющееся тело в стену, выбивая из чужих лёгких воздух, — я должен за тобой, как мамочка, приходить в университет, чтобы хотя бы спросить, какого чёрта ты не отвечаешь на мои звонки и сообщения?        — Хён, я… — Чонгук вытягивает руку в сторону, пытаясь освободиться, но Юнги только кидает беглый взгляд в её сторону, а потом… отпускает. Он смотрит на ядовито-красную папку в руках Чонгука, на его искажённое одной эмоцией лицо и практически лишается дара речи.        — Что в папке? — Юнги спрашивает прямо: это уже не больной интерес, а нечто более глубокое. Если всё сойдётся в одной точке — наступит апокалипсис. Но Чонгук не спешит отвечать, он мнётся — сжимается, кажется ещё меньше под тяжёлым взглядом Юнги, а после совсем теряется, когда Мин поднимает его лицо за подбородок и спрашивает.        — Ты тоже помогаешь Сокджину с научным проектом? — Юнги не позволяет отвернуться, сжимает его лицо в ладонях и ждёт ответа, потому что это по-настоящему для него важно. Чонгук только кивает, пряча папку за спину, и дёргается назад, ударяясь затылком о каменную стену.        — Где твоя сестра, Чонгук? — Юнги выдыхает, смотрит пристально, будто бы пытаясь докопаться до истины, но взгляд Чонгука только темнеет: он перехватывает руки своего драгоценного хёна, отталкивает от себя, лишь на мгновение задерживая руки на холодной коже запястий, и смотрит с немой мольбой, будто бы Юнги сейчас делает ему невыносимо больно.        — В Китае, с родителями. Я уже говорил, хён, — Чонгук делает шаг ближе, прикасается мимолётно губами к чужому лбу, и отстраняется: подбирает упавшую на землю папку и смотрит с искренним сожалением, — мне, правда, пора.        Исчезает уже спустя мгновение, оставляя после себя только едва уловимый аромат одеколона. Юнги вдыхает полной грудью — закашливается тут же, но кое-что всё-таки понимает. Здесь не пахнет заговором, здесь им разит. Опасения подтверждаются — этот день ничего хорошего не принесёт.