victim

       У Хосока впервые за всю осознанную жизнь не остаётся выбора. Ему нужно сейчас либо вынырнуть из толщи воспоминаний и страхов наружу — в неизвестность, где чёртов Тэхён и кромешная темнота, заполненная жуткими тварями и никакого шанса на побег, либо остаться — пойти ко дну, перестать дышать, видеть и существовать. Выбирать не хочется совсем, но реальность плывёт перед глазами тягуче-медленно, а сердце снова сбивается с ритма, отдавая где-то под лёгкими острой болью. Выдохнуть не получается.        Зато получается вдохнуть: воздух, насквозь пропахший медикаментами вперемешку с противным ароматизатором врезается в глотку слишком ощутимо — до режущей боли и тошноты. Хосок закашливается — едва не валится на пол, резко открывает глаза и пытается сфокусировать взгляд хоть на чём-нибудь, но не видит ничего — реальность всё ещё плывёт, по ушам бьёт звенящая тишина, и лишь на периферии сознания ему мерещится, что кто-то с особой нежностью успокаивающе гладит его по голове. Тьма затягивает обратно с той же жадностью. Хосок и не сопротивляется.        Когда в следующий раз возвращается сознание — вокруг уже не пахнет лекарствами; нет того могильного холода и излишне-нежных рук; нет ничего, кроме боли в голове, сухости во рту и звенящей тишины в ушах. Хосок боится открыть глаза: он напрягает слух, вслушивается в малейшие шорохи, но собственное тяжёлое дыхание заглушает даже мысли. На мгновение кажется, что он находится посреди необъятного пространства, где нет ни стен, ни потолка. Только вот тёплый свет, пробивающийся сквозь сомкнутые веки, больше похож на лампу, чем на что-то более ирреальное. Открыть сейчас глаза подобно прыжку с крыши небоскрёба.        Перед глазами всё плывёт, взглядом удаётся зацепиться только за единственный источник света — небольшую лампу на столике у стены. Её мягкий желтоватый свет едва пробивается сквозь темноту, создавая в помещении загадочный полумрак. Хосок боится пошевелиться, потому что тело практически не ощущается: будто его заморозили и сейчас он медленно оттаивает; чувствительность возвращается лёгким покалыванием на кончиках пальцев.        Хосок теряется в ощущениях: на него одновременно накатывают жуткий страх и восторг, будто он уже был здесь, в таком положении, и это оставило на его памяти неизгладимый след — печать, от которой уже не избавиться. Хочется кричать во всё горло, позвать на помощь или хотя бы объяснить причину, но вместо звуков из его глотки вырывается воздух с жутким хрипом. В теле нет ни капельки силы, и он бы давно съехал с жёсткого стула на пол, но змеи-веревки обвивающие его запястья и тело мешают даже сдвинуться с места. Хосок скользит взглядом по тёмному напольному покрытию от стены со столиком к своим рукам, смотрит на натёртую кожу, но ничего не чувствует. Ни боли, ни дискомфорта, только разрывающие душу эмоции. Хосок устало закрывает глаза. Истерика давит сверху слишком ощутимо, чтобы её игнорировать.        Реальность слишком очевидно переплетается со сном, потому что стоит открыть глаза снова — теперь с ещё большей уверенностью — как карточный домик рушится от малейшего дуновения ветерка. Брезгливое отвращение просачивается сквозь кожу прямиком в кровь: Хосок смотрит в чужие тёмные глаза и не может сказать, что конкретно он сейчас чувствует.        Тело ломит от боли — едва ли не выворачивает наизнанку, по глазам бьёт яркий дневной свет из открытого окна, по ушам — шум машин с ближайшей трассы; неизменно лишь одно — всё так же ничем не пахнет. Чон боится оторвать взгляд: Тэхён, сидящий напротив него — на полу, смотрит на него неотрывно, не моргая и не меняясь в лице. Только та самая темнота в его взгляде заменяется чем-то наиболее живым, будто ползучие твари в аду решили поселиться на дне его зрачков.        На чужом лице не проскальзывает ни одна эмоция, даже когда Хосок поднимает голову и наконец-то отрывает взгляд: скользит им по чужим рукам — перескакивает на светлый ковёр, собственными ступнями ощущает — чертовски мягкий, громко выдыхает и прочищает горло с характерным покашливанием. Оглядывается, вдыхает глубже прохладный воздух с улицы, насквозь провонявший машинным маслом, и не замечает ничего вокруг: комната абсолютно пуста, если не считать распахнутого окна, мягкого коврового покрытия и кресла, на котором сидит сам. Если не считать Тэхёна, вцепившегося в Хосока взглядом намертво.        — Где я? — голос срывается на предательскую дрожь, когда их взгляды снова встречаются. Хосок вспоминает все нюансы прошлого вечера (а прошлого ли?), вспоминает белые стены в просторном коридорчике подвала в тупике между домами, помнит даже удушливую вонь лекарств из собственных галлюцинаций; на границе сознания даже мелькает уверенность в том, что он видел знакомый силуэт в той самой тёмной комнате, но Тэхён вдруг выпрямляется в спине, улыбается одними кончиками губ и прикладывает палец к губам, отрицательно мотая головой.        — Всё будет хорошо, — Тэхён протягивает ладонь с длинными пальцами, на которых красуются кольца, к Хосоку и легонько сжимает бедро, — теперь ты в безопасности.        У Тэхёна в голосе ни капли сомнения, в глазах — сгорают целые галактики; он поднимается на ноги и наклоняется к онемевшему Хосоку максимально близко. Так, что их носы соприкасаются; смотрит глаза в глаза и оглаживает, на самом деле — ледяными, пальцами распалённую кожу на чужой щеке.        — Я просто не мог оставить тебя там, — Тэхён говорит негромко, практически шёпотом, будто бы боясь спугнуть, — вместе с этими лживыми тварями, которые просто бояться открыть глаза, чтобы увидеть всё самим.        Он прикрывает глаза, а Хосок не может пошевелиться — он только видит, как дрожат чужие ресницы, чувствует горячее дыхание на своём лице, холодные пальцы — на шее; к горлу подкатывает ком из ненависти, страха и боли, а на глаза без всяких причин наворачиваются слёзы.        — С его стороны это было очень жестоко, — Тэхён облизывает пересохшие губы, вновь открывая глаза, и обводит пальцами контур чужих тонких губ, — но теперь ты здесь. Всё будет хорошо.        Хосок резко поворачивает голову в сторону, смаргивая назойливые слёзы и практически погибая от пронзающей тело тупой боли, когда влажные от слюны губы впечатываются в его щёку. Он не знает, чего ожидать от Тэхёна в следующий момент — пулю в лоб, или какой-нибудь идиотской фразочки, но Ким только лишь обнимает: прижимает голову Хосока к самому сердцу, зарывается носом в его волосы и шепчет тихо-тихо — слов не разобрать. Чон практически глохнет от чужого «ту-дум» в груди, но пошевелиться не решается всё равно.        — С чьей стороны? — Хосок слушает биение чужого сердца, пытается отвлечься от мыслей и боли, говорит совсем неслышно, но Тэхён всё-таки отстраняется. Снова смотрит в глаза этим своим взглядом, улыбается кончиками губ и, кажется, не собирается его убивать, даже когда Чон срывается на истеричный крик: — что жестоко?        Тэхён прикладывает ладонь к его губам, прося помолчать, улыбается шире, сверкая глазами-полумесяцами, и даже на какой-то момент кажется нормальным человеком; но Хосок определённо точно знает, что из нормального в этом человеке только его имя. Ким Тэхён. Которое он успешно заменил на…        — Никогда не задумывался о том, что все твои ближайшие знакомые так или иначе… — Тэхён закусывает губу, подбирая нужное слово; даже взгляд его на этот короткий миг мутнеет, — должны всадить друг другу пулю в лоб, только потому, что их имя внезапно оказалось в папке определённого цвета, с определённым количеством страниц внутри и с определённой информацией о?        Хосок смотрит непонимающе: до него вообще не может дойти суть того, что происходит с ним здесь и сейчас, потому что Тэхён вдруг делает пару шагов назад, разворачивается и скрывается за единственной в комнате дверью, чтобы вернуться в следующий момент с проклятыми папками в руках. Мужчина снова усаживается на ковёр напротив Хосока, складывая ноги по-турецки, и мгновенно меняется в лице. Теперь в его глазах нет тех пляшущих чертей, на губах ни намёка на улыбку — на смену всему этому приходит абсолютная уверенность в себе.        — У Намджуна есть точно такая же, — Тэхён хлопает ладошкой по яркому пластику на своих коленях, — в ней, на удивление, всё идеально. Информация о Сокджине собрана подробно и верно, ошибкой был только адрес, потому что на следующий день доктор Ким оказался его соседом снизу.        Тэхён щурится, будто бы вспоминая какие-то важные нюансы.        — У доктора Ким Сокджина, на удивление, хорошая аура, потому что Намджун его до сих пор не прикончил. А Сокджин до сих пор не прикончил тебя, хотя в его папке есть кое-какие недочёты с местом работы, потому что по тем бесполезным бумажкам ты — управляющий кафе, а не коп.        Хосок не понимает, что за чушь несёт этот безумец, но всё же цепляется за тонкую нить связи, опутывающую все эти дурацкие события последних месяцев.        — На эту парочку у меня есть небольшие планы, — глаза у Тэхёна снова загораются азартом, — но я думаю, что они поймут всё до того, как в игру войду я. Потому что…        Тэхён открывает первую папку с фотографией Намджуна в углу и оглаживает её кончиками пальцев. Воздуха становится категорически мало, потому что она не должна быть здесь, ведь она…        — Малышу-Чимину в этот раз повезло куда меньше; — Тэхён снова оглаживает хосокову коленку, когда тот дёргается в его сторону, но из-за слабости во всём теле не может даже полноценно поднять руку, — хотя ему почти удалось. Если бы не ты, Хосок, он бы сейчас забавлялся со своей очаровательной девчушкой…        — Где он? — Чон практически ощущает, как его лёгкие разрывает от нехватки кислорода, но он продолжает смотреть в животный взгляд напротив и хочет оказаться хоть на секунду уверенным, что тот блефует. Но Тэхён только откладывает папку в сторону и открывает следующую: без фотографии, места жительства и имени. С маленькой строчкой о псевдониме снизу.        — С его стороны было жестоко не доверять мне, — Тэхён усмехается собственным словам, практически не обращая внимания на Хосока, который уже практически кричит, требуя рассказать, где Чимин. — С его стороны было очень жестоко отдать эту папку тебе, Хосок.        Ким захлопывает папку и небрежно отбрасывает в сторону, открывая последнюю. Кончики его губ против воли ползут вверх, а комнату, провонявшую городом, заполняет истерично-отчаянный смех. Тэхён подносит единственный листок бумаги из папки к лицу Хосока и наблюдает, как в чужих глазах заживо сгорают эмоции, когда смысл фразы доходит и до него.        — Он сказал мне убить себя, — Тэхён снова смеётся, откидывается спиной на мягкий светлый ковёр и задумчиво смотрит на потолок, изредка опуская взгляд на в миг притихшего Хосока. — Только знаешь в чём проблема?        Ким сминает в ладони тот самый листок из последней папки.        — Я всё ещё хочу жить.