victim

       У Юнги серьёзные проблемы.        Он понимает это ранним утром промозглого весеннего четверга, когда с приличной дозой алкоголя в крови и наполовину пустой бутылкой брэнди в руках стоит около дома Намджуна и докуривает последнюю сигарету. Утро действительно гадкое: небо заволокло тяжёлыми тучами, едва проснувшийся город разит раздражением и злостью, а где-то глубоко внутри шевелится то самое. Упущенное из виду ощущение хаоса. Если раньше человек, носящий имя Мин Юнги, мог с уверенностью сказать, что всё под контролем, то сейчас он стоит, понурив голову, и рассматривает трещинки в старом пыльном асфальте. Задумываться о чём-то в этот момент хочется меньше всего.        Горечь алкоголя на языке мешается с табачным дымом, внутренности сворачиваются, отдавая болью где-то под рёбрами; желание вернуться к истокам — лет так на десять назад — душит своими мерзкими последствиями. Юнги сплёвывает на землю вязкую слюну и выбрасывает в урну окурок, передёргивая плечами от пронизывающего холодного ветра. Он и сам не знает, зачем приехал сюда: непонимание собственных действий сбивает с толку. Снова хочется курить.        Пальцы чисто по привычке скользят в карманы просторной толстовки, сжимают пустую пачку сигарет, а из лёгких вырывается усталый вздох: Юнги поднимает взгляд выше — вскользь по высотке — прямиком на тяжёлые дождевые тучи, цепляется взглядом за горящий в некоторых окнах свет и тут же теряется: разворачивается на одних только пятках, ныряет в темноту пыльного подъезда и вжимает полуживую кнопку вызова лифта в стену.        Где-то далеко сверху с оглушающим лязгом захлопываются дверцы кабины — обычно в фильмах ужасов подобные звуки сопровождаются чьей-то внезапной смертью. Юнги даже успевает поймать себя на мысли подняться на шестой этаж по лестнице, но тут же одёргивает себя, когда разрисованные створки разъезжаются в стороны перед ним.        Мин прижимается лбом к прохладной металлической поверхности стенки, сжимает горлышко полупустой бутылки в руках и почти вслепую жмёт на кнопки. Тошнота комом подкатывает к горлу, стоит лифту с резким рывком двинуться вверх. Юнги не уверен, что доберётся до квартиры Намджуна в целости и сохранности — не спасает даже прохладная стена: лицо горит, как будто он сутки сидел под палящим солнцем.        Сил нет даже на то, чтобы поднимать ноги: Мин шаркает старыми потертыми кроссовками по пыльному полу лестничной площадки, морщит от резких запахов нос и в коем-то веке решает, что будь, что будет — жизнь сама подкинет нужное решение в последний момент. На душе как-то совсем погано: настроение скатывается окончательно ровно в тот момент, когда рука зависает над дверным замком, но не успевает даже нажать — по ту сторону двери слышится копошение. Юнги даже дёргается, когда копошение сменяется жутким грохотом — он делает шаг вперёд, чтобы выбить эту дверь к чёртовой матери, но та неожиданно распахивается.        — Половина пятого утра, Ким Намджун, какого чёрта? — голос звучит даже больше, чем агрессивно. Юнги, не стесняясь, во все глаза смотрит на человека перед собой, одетого как с иголочки — чёрные узкие брюки сидят на Намджуне как влитые, а светлая рубашка прибавляет объёма в плечах. Впечатляюще. Единственным неизменным фактом остаётся только его рукожопость — Мин цепляется взглядом за опрокинутую обувную полку за чужой спиной и только подавляет в себе едкую ухмылку.        — Половина пятого утра, хён. Какого чёрта? — на полной серьёзности передразнивает Намджун, тяжело смотрит в минюнгины глаза, а затем широко улыбается, поправляя воротник рубашки. Юнги смотрит на Намджуна в ответ: на его пальцы, сжимающие складочку на воротнике, на широкую улыбку; на эти, будь они прокляты, ямочки и просто сгорает. Тлеет душой, эмоциями, какими-то здравыми мыслями — толкает Намджуна обратно в квартиру, прибивает своим худощавым телом к стене, совсем забывая про распахнутую настежь дверь, про бутылку с недопитым бренди, что просто вывалилась из рук на лестничной клетке и разбилась вдребезги — про всё абсолютно.        В Юнги не пойми откуда оказывается столько сил, что Намджун даже не понимает в чём дело, пока его лицо не опаляет горячее, пропитанное алкоголем дыхание. К горлу подкатывает ком отвращения и непонятной злости, отчаянно хочется Юнги ударить — прибить к той же стене, передавить глотку и высказать всё. Намджун вцепляется в чужие костлявые плечи и в ту же секунду минюнгины губы касаются его собственных — в воздухе искрит напряжение, а внутри — под лёгкими, где обычно от подобного оголтело билось сердце — ничего. Душащая своими мерзкими щупальцами пустота и безразличие.        — Юнги, — Намджун мягко отстраняет его от себя, но рук с чужих плеч не убирает: наоборот, сжимает сильнее, словно через это пытаясь донести то, что хочет сказать, — не надо.        У Юнги пьяный плывущий взгляд, но даже в нём отчётливо проскальзывает злость. Губы, сжатые в полоску, и всё ещё блестящие от недавнего поцелуя, уже успевают приоткрыться, а из лёгких вырваться звук — начало фразы, которая уже не будет произнесена, как Намджун просто отводит взгляд. Поднимает глаза чуть выше: скользит куда-то за Юнги, и тут же его хватка на чужих плечах ослабевает: он как-то нервно оправляет начинающий надоедать воротник рубашки и расплывается в улыбке. Мин, кажется, упустил что-то важное.        — Да, Юнги, не надо.        Мин хрипло смеётся: голос Сокджина звучит в тишине чрезвычайно гадкого утра слишком неправильно. Он даже не хочет повернуться к двери, чтобы увидеть всегда бодрое лицо, какого-нибудь пастельного цвета идеально отутюженую рубашку и этот его взгляд. Юнги и не поворачивается, зато отчётливо чувствует на своей спине его взгляд.        — Ты готов? — Сокджин задаёт вопрос, наверное, Намджуну, потому что его лицо, всё ещё находившееся в пятнадцати сантиметров от лица Юнги, выглядит по-дебильному смешно. Мин продолжает смеяться, даже когда чужие руки с его плеч пропадают, а за спиной всё внезапно затихает. В крови всё ещё бушует алкоголь, в голове опять гудящая пустота и почему-то никакой надежды. Юнги не прекращает чувствовать на себе пронзительный взгляд Сокджина, поэтому стоит, облокотившись ладонью о стену, и отчаянно пытается не смеяться. Безудержный смех разрывает его изнутри.        — Хён? — Намджун бренчит ключами, когда Юнги оборачивается на его голос и встречается с ним взглядом. Тот выглядит совершенно нормальным, совершенно обычным Ким Намджуном, как будто тому никогда в жизни не сносило крышу. Как будто тот чувствовал себя в безопасности все эти годы, а всё его помешательство на Юнги — не больше чем иллюзия.        Юнги смотрит на ключи в руках Намджуна, на Сокджина, который стоит у него за спиной и копается в телефоне; на большой дипломат у него в руках, на по-идиотски корявые пальцы и снова возвращается к чересчур бодрому и счастливому Намджуну в пять часов утра грёбаного четверга. Хочется прояснить в своей жизни хоть что-то.        — Я просплюсь у тебя, ок? — Юнги трёт ладошкой кожу на шее и пытается выглядеть куда более трезвым, чем есть на самом деле. Это, наверное, первый раз, когда он просит в квартире Намджуна поспать. Домой ехать совершенно не хочется, да и…        — Не проспишься, — перебивает ряд его мыслей Сокджин, забирая у Намджуна ключи и вставляя те в замочную скважину; в голосе его, как и всегда, абсолютная безэмоциональность, — отоспишься у меня и как раз проследишь, чтобы мелкий, когда проснётся, поел. Завтрак на столе, если ты голоден. А мы торопимся.        Юнги передёргивает от этого «мы», от Сокджина, от происходящего в целом. Гадкий четверг превращается в посланника ада, но Мин лишь только пожимает плечами, ловя ключи и выплывая из квартиры. Двери лифта всё ещё распахнуты, а спускаться по лестнице вместе с этими двумя отпадает всякое желание. Пока дверцы кабины съезжаются перед его лицом, Юнги замечает только тот факт, что рубашка на Намджуне сидит так же хорошо, как и его заскоки.        В квартире Сокджина идеально чисто, пахнет каким-то ароматизатором, а ещё — абсолютно тихо. Юнги прикрывает за собой двери, закрывает двери на ключ и бросает их в карман собственной толстовки, которую оставляет валяться бесполезной кучей на полу в прихожей. Он был тут всего несколько раз, да и Сокджин пережил здесь всего одну зиму, но в квартире чётко прорисовывается его натура. Идеальный порядок, равно как и идеальный Ким Сокджин.        Юнги хочется этот порядок разрушать: он стягивает с себя футболку, бросает её на пол, сбрасывает кроссовки уже ближе к кухне вместе с носками, и звонко щёлкает выключателем. На стуле за столом сидит сонный Чонгук: его волосы взъерошены, свитер надет задом-наперёд, а узкие тёмные джинсы не застёгнуты. У Чонгука в руках кружка с ароматным кофе. У Чонгука на голове воронье гнездо. У Чонгука огромные от страха и удивления глаза, когда он встречается с Мин Юнги взглядом.        Юнги решает, что это тот самый момент, когда можно прояснить кое-что для себя.        — Чёрт, я опаздываю, — хриплым ото сна голоса лепечет Чонгук, бросая взгляд на настенные часы, которые уже давным давно не работают, оставляет кружку на столе и мимолётно проскальзывает мимо Юнги в прихожую. Слышится торопливое копошение, а Юнги только нервно улыбается: Чонгук продолжает его избегать. Мин выплывает за ним следом, видит, как Чон впопыхах надевает куртку, как дёргает за дверную ручку дважды и едва ли не кричит, когда Юнги рывком разворачивает его лицом к себе и прижимает к стене.        — Я выпущу тебя, как только мы поговорим, договорились? — Юнги сжимает края свитера, смотрит глаза в глаза, пытается выглядеть устрашающе, но в голове всё ещё мутно, а испуганный Чонгук выглядит так…        Юнги забывает все слова, когда вместо ответа Чонгук находит в себе силы оттолкнуть его к противоположенной стене и прижать своим телом. В секунду становится жарко и здорово настолько, что Мин, чувствующий, как пальцы Чонгука зарываются в волосы на его затылке, внезапно соглашается с тем, что разговор можно отложить на потом.        Чонгук надеется, что сможет избежать его совсем.