victim

       В какой-то момент Намджун решает для самого себя, что совершенно точно сходит с ума, когда находит себя в пятом часу утра на собственной кухне у раковины звонко смеющимся. За окном едва-едва светает, над головой исправно работает лампочка, освещая тёплым желтоватым светом всё вокруг. Намджун находит смешным даже это: он давится позывами засмеяться в голос, смотрит на разбитую кружку в раковине с толикой сожаления — это была его любимая, и не находит ничего лучше, чем взглянуть на часы.        Намджуну почему-то весело. В памяти нет и намёка на пробуждение, он даже не помнит, когда успел нацепить этот чёртов костюм, который надевал в последний раз, кажется, в прошлой жизни; Намджун даже не помнит, как умудрился разбить кружку — смех снова подкатывает к горлу. Хочется чего-нибудь выпить.        На часах без двух минут половина пятого утра; в округе — полнейшая тишина, даже тиканья этих самых часов не слышно. Намджун щёлкает выключателем на кухне, сбрасывает тапочки в прихожей и слишком долго натирает туфли; внутри — целый ураган из эмоций, хочется забиться в самый тёмный угол и размышлять. Думать, думать, думать, пока единственная здоровая мысль не ударит в голову и не вытащит из этой ямы. Но Намджун лишь протирает туфли в последний раз, отбрасывает крем в сторону и поднимается на ноги, совершенно случайно задевая обувную полку.        Шум заполняет всё вокруг — на мгновение оглушает, на лицо снова наползает идиотская улыбка, вспоминается разбитая любимая кружка и желание выпить, вспоминается нелюбимая работа, горький кофе на кончике языка и сплошное безумие. Вспоминается Сокджин. Намджун потирает ушибленное место и нажимает на ручку двери.        — Половина пятого утра, Ким Намджун, какого чёрта?        Намджун смотрит на Юнги сверху вниз, и внутри него снова зарождается то самое утихшее веселье. Мин выглядит очаровательно пьяным и очень-очень злым. Настолько, что Намджун со всей своей волей в кулаке подавляет желание сказать в ответ что-нибудь крайне раздражающее, и даже не думая, спрашивает в ответ.        — Половина пятого утра, хён. Какого чёрта? — Ким чисто на автомате поправляет воротник рубашки, смотрит в широко распахнутые минюнгины глаза, и не выдерживает: широко улыбается, когда замечает на чужом лице растерянность и закипающую на дне зрачков ярость.        И прежде, чем что-то понять, в голове Намджуна что-то взрывается: он не успевает даже уловить, что это было конкретно — разбитая вдребезги бутылка с каким-нибудь дешёвым, но крепким пойлом, что притащил Юнги, или хруст его собственных позвонков, когда его неожиданно припечатывают к стене. Веселье сменяется раздражением, отвращением и крайней степени злости, когда его лицо опаляет горячее, пропитанное алкоголем дыхание: Юнги больше не кажется единственным спасательным кругом, он больше похож на тот самый запретный плод, который очень хочется, но и сознание успевает ударить Намджуну по голове, потому что, и правда, какого чёрта?        У Юнги чертовски холодные губы и нереально горячий язык, что только успевает мазнуть по губам и подбородку, когда Намджун, ухватившись за чужие костлявые плечи, мягко отталкивает от себя, но пальцев не разгибает. Наоборот — сжимает сильнее, пытается привести этого чёртового хёна в себя.        — Юнги, — Ким ослабляет хватку, легонько похлопывает кончиками пальцев по тощим плечам, — не надо.        Потому что правда, не надо. У Намджуна внутри целый водоворот из мыслей, разбитая кружка в раковине и переизбыток какого-то дерьма в крови, от которого раз-два и снесёт крышу окончательно. Он вдыхает воздух, задерживает его в лёгких на пару секунд дольше обычного и выдыхает. Пытается успокоить своего внутреннего монстра, который, кажется, уже проснулся. Намджун смотрит Юнги в глаза, на то, как приоткрываются его тонкие, холодные губы, как чувство приближающегося конца сворачивается в тугой ком в лёгких, и не успевает сделать ничего, потому что стоит на секунду поднять взгляд — за непонятного маленького хёна — как безудержная улыбка наползает на лицо. Улыбаться не хочется совсем, но показывать то, что внутри от страха сжались все органы — не самый лучший выход из ситуации.        — Да, Юнги, не надо.        Намджун чувствует, как тело Юнги под собственными пальцами мелко трясёт из-за смеха, более отчётливо чувствуется собственное сердцебиение и голос Сокджина, который просто вышибает из лёгких воздух.        — Ты готов? — Сокджин смотрит твёрдо, на его лице нет ни единой эмоции, но даже так Намджун чувствует раздражение, повисшее в воздухе. Он старается продолжать улыбаться, даже когда опускает руки с чужих плеч и нервно дёргает воротник рубашки. Не отвечает — просто молча делает пару шагов в сокджинову сторону и выходит из квартиры, в последний момент обернувшись назад.        — Хён? — Намджун смотрит на Юнги, прислонившегося к стенке, на его подрагивающие плечи, и решает для себя, что этот мир определённо точно сходит с ума. Он не знает, что нужно делать, он даже не особо понимает, что происходит сейчас, в его квартире в типичном спальном районе, где, в основном, живут одни старики. И Сокджин.        Когда Юнги оборачивается — Намджун сильнее сжимает ключи в руках, потому что Мин выглядит побитым щенком. Выцветшие и грязные грязно-мятного оттенка волосы, тёмные мешки под глазами и дурной взгляд лепят из человека наркомана. Намджун даже хочет предложить Юнги остаться — поспать, помыться, выпить тёплого чая или… что там ещё нужно людям для того, чтобы прийти в себя, но Сокджин, внезапно шагнувший вперёд, почему-то даже молча даёт понять, что лучше свой рот не открывать.        — Я просплюсь у тебя, ок?        Голос Юнги, да и сам он как будто тускнеют на фоне Сокджина, который, в отличие от Намджуна, не смотрит ни на потрёпанный вид Мина, ни на его трёхнедельное отсутствие. Сокджину, кажется, плевать: он выдёргивает ключи из чужих рук и просто внезапно занимает так много пространства, что становится душно. Намджун ловит безэмоциональный взгляд Юнги, вспоминает разбитую кружку, грёбаный неудобный костюм, и тот факт, что это пять утра гадкого четверга не меняют внезапно ничего.        Сокджин что-то говорит, кидает Юнги ключи, вроде как, от своей квартиры, и ждёт, пока путающийся в ногах Мин не скроется за створками лифта, а громыхающая коробка не скользнёт вниз, а потом оглушительно хлопает дверью, возвращая всё на свои места.        Выглядевший спокойным Сокджин меняется в лице за долю секунды, а потом просто выдыхает, сжимает руки в кулаки и резко хватает Намджуна за грудки, прибивая к стене. Венка на его шее вздулась и пульсирует, по виску катится капелька пота, а во взгляде животная ярость. Намджун замирает, перестаёт дышать, сердце, кажется, останавливается тоже. Тот самый страх, накатывающий время от времени, переполняет лёгкие, а колени подкашиваются. Намджун бы и вовсе упал, но Сокджин снова его встряхивает и впечатывает в стену с такой силой, что шпатлёвка со стен сыплется на грязный подъездный пол.        — Ты бы знал, как я хочу сейчас размазать тебя по этой стенке.        Сокджин слишком близко: Намджун чувствует его дыхание на своей щеке, чувствует, как пальцы сжимаются на воротнике его рубашки сильнее, и прикрывает на мгновение глаза, а когда открывает — видит только, как Джин замахивается кулаком, и всё становится настолько простым, что потерявшееся на мгновение утреннее состояние возвращается — разгоняется по крови, бьёт в голову с размаху, когда чужой кулак впечатывается в стену рядом с намджуновым лицом — и занимает всё оставшееся пространство.        — Сука, — шипит Сокджин, резко опуская Намджуна, поднимая с пола уже почти забытый дипломат и в ту же секунду слетая вниз по лестнице быстрым шагом. Намджун скатывается вниз по стенке, зарывается пальцами в волосы и посылает всё к чертям. Момент назад он в действительности был готов умереть.        — Твою мать, — Намджун поднимается на ноги, отряхивает брюки и буквально вылетает из подъезда, минуя длинные лестницы и запах сырости, забивший лёгкие.        На улице не лучше: дождь льёт с такой силой, что не видно практически ничего — только размытые силуэты машин, высоких ограждений и длинных фонарных столбов. Отчётливо видно только высокие огромные дома. Намджун делает несколько больших шагов вперёд, оглядывается, но не видит ни черта, слышит только визг шин и оборачивается в тот момент, когда знакомая иномарка резко тормозит около него. Буквально в десяти миллиметрах от.        — Твою мать, — выдыхает Намджун и огибает машину, резко распахивая дверцу и залезая внутрь. Внутри всё горит, переполняется зверским восторгом, хочется снова смеяться, делать необдуманные поступки. Намджун, кажется, сходит с ума, когда вместо ремня безопасности хватается за холодные сокджиновы руки и тянет на себя.        — Ты точно псих, — Намджун слепо тычется ему в губы, едва не стонет, когда Сокджин притягивает его к себе за шею ещё ближе, хотя ближе уже некуда, врывается в его рот языком и сжимает пальцами бёдра. В нём агрессии столько, сколько в этом мире безумия, и Намджун готов захлебнуться всем этим, и желательно подальше от этого грёбаного города и…        Сокджин отстраняется всего на мгновение и смотрит так, будто уже переубивал тысячу людей, пока Намджун сидел на лестничной клетке. У него глаза чёрные-чёрные, ледяные пальцы и обжигающие губы. Намджун смотрит на него в ответ, чувствует, как быстро бьётся собственное сердце и тянется вперёд, секундно касаясь чужих губ. Сокджин только улыбается.        — В следующий раз я оторву тебе яйца, — Сокджин говорит это тихо, почти шёпотом, и возвращается на своё место, щёлкая ремнём безопасности и выворачивая руль.        — Я так и понял, — отвечает Намджун, облизывая губы и переводя дыхание.        Наверное, это было его самое хреновое путешествие за всю жизнь.