victim

      Это, наверное, должно быть очень смешно, когда тебя зажимает какой-то школьник (на самом деле — очень даже конкретный), прижимает своим телом к стене, горячо дышит в шею и пытается казаться настолько взрослым и смелым, что издевательская ухмылка всё равно зарождается где-то очень глубоко. Юнги чувствует, как дрожат чужие пальцы, мягко обхватывающие его запястья, как в наигранно-наглом взгляде мелькает страх, он даже слышит, как оголтело бьётся чужое сердце. И смеяться почему-то не хочется.        Чонгук прибивает его к ледяной стене, кусает, оттягивает зубами губы и ловит случайные тихие стоны, особенно когда сжимает болезненно-бледную кожу на боках. Руки трясутся, ладони потеют, а в голове внезапно пусто: Чонгук медленно сгорает под минюнгиным взглядом, который вот-вот прожжёт в нём дыру. Хочется уйти, сбежать — шагнуть в окно и сигануть вниз, но вместо этого он хватает Юнги под бёдра, ныряет между ними и вбивает в стену до невозможности дышать, а после — дёргает ручку и вваливается в светлую комнату своего драгоценного хёна — Сокджина.        Юнги должен смертельно оскорбиться или хотя бы возмутиться от того, как Чонгук швыряет на кровать, но до этого не доходит — вязкая слюна застревает в глотке, когда Чон седлает его бёдра и мучительно-медленно стягивает с себя свитер. Смеяться больше не хочется — хочется кричать. Юнги поднимается на локтях, касается кончиками пальцев чонгукова живота, тянет за шлёвки и готов поклясться, что слышит, как Чонгук втягивает носом воздух.        Чонгук снова ныряет между чужими разведёнными ногами: перед глазами плывёт, внизу живота приятно тянет — Чон наваливается всем весом на хрупкого на вид Юнги, кусает под ключицей и мажет языком по шее, толкается бёдрами снова, вышибая весь воздух из лёгких. У Юнги бабочки-людоеды вгрызаются в органы и рвут на части минюнгину душу, потому что, кажется, до утра они не доживут.        Юнги толкает Чонгука в плечи, нависает над ним, и почти что ликует: в чужих глазах нет ничего, кроме замешательства и чистого испуга. У Чонгука все планы летят к чертям, когда минюнгины ладони опускаются на его поясницу, ползут ниже — сжимают ягодицы, горячие губы скользят по шее — к линии подбородка, и ловят рваный вдох. Юнги классный, почти занебесный, и это так прочно оседает в голове Чонгука, что стон, вырвавшийся из его лёгких, буквально превращается в чужое имя.        Юнги вгрызается в тонкую натянутую кожу под рёбрами, целует под пупком и рывком стягивает с Чонгука джинсы вместе с бельём. Не успевает опомниться — как уже лежит на спине, прибитый тяжёлый чонгуковым телом и стонет, потому что Чонгук везде: его пальцы в нём, губы на его губах, весь воздух пропитан Чонгуком, хотя от простыни под ним отчётливо пахнут сокджиновым одеколоном.        Юнги смеяться не хочется совсем — Чонгук вжимается лбом в его плечо, натягивает сантиметр за сантиметром на собственный член и тихо стонет, вибрацией прошибая тело под собой. Юнги и не смеётся — громко стонет, сжимает чужие сильные плечи и понимает — Чонгук не маленький мальчик. Маленькие мальчики не трахают своих хёнов, не кусают их, и не оставляют алеющих засосов на бледной коже. Юнги закрывает глаза, почти что теряется — хватается за чонгукову руку, будто та — спасательный круг, и выгибается до хруста позвонков.        — Твою мать, — шипит он, когда словно обезумевший Чонгук продолжает вбиваться в ослабшее тело. Сил нет никаких, даже дышать выходит через раз, а Чонгук сжимает его, словно тряпичную куклу, словно хочет задушить или сломать — Юнги шлёпает его по плечам, хватает руками за лицо, когда тот замирает, и ничего не понимает, когда видит мокрые дорожки на щеках. Чонгук снова опускает лицо на бледное плечо Юнги, и только шепчет, мелко вздрагивая от тонких холодных пальцев, зарывшихся в его волосы.        — Прости, хён.

***

      Всё это похоже на конец света. Намджун водит пальцем по местами драной скатерти, цепляет ногтями края и тянет на себя, разрывая до конца и совершенно не обращая внимания на обозлённые взгляды Сокджина, который мечется из угла в угол, открывает немногочисленные шкафчики на кухне, а потом исчезает вовсе на долгие три минуты, чтобы вернуться переодетым в рваные синие джинсы и огромную, безразмерную футболку с агрессивным «fuck you» на груди. Сокджин одевается странно. «Как подросток» — думает Намджун и снова цепляется за края выцветшей скатерти.       Он не знает, сколько прошло времени с тех пор, как они оба перешли порог этой квартиры, но на улице уже темнеет, а в голове ни одной достойной мысли. Намджун тянет край на себя, разрывая тонкую, едва ли не бумажную ткань напополам, и даже не дёргается, когда Сокджин оказывается слишком близко и дышит ему тяжело на самое ухо, будто сделай Намджун ещё вдох — как непременно полетит через открытое окно вниз с шестнадцатого этажа.       — Джин? — безэмоционально тянет Намджун, когда ощущает шершавые подушечки пальцев на своей шее. А в глубине души очень надеется, что со стороны не видно, насколько ему страшно: сердце заходится в безумном ритме, дыхание удаётся удержать только чудом. Сокджин смотрит, дышит так громко, а пальцы, сжимающие мягкую кожу на шее вот-вот переломают её к чертям. Улыбка непроизвольно наползает на намджуново лицо.       — Ты можешь посидеть тихо? — Джин едва не касается подбородком намджунова плеча, говорит тихо и почти спокойно. Почти — потому что у Намджуна мурашки по телу от одного только шепота, наполненного самым огромным желанием прикончить его в этот момент, но в противовес собственным опасениям тянет его за руку на себя, сжимает пальцы и смотрит в самые глаза.       — Почему мы просто не можем поехать куда тебе нужно сейчас? — Намджун мягко ведёт рукой по джинову бедру, — мы сидим здесь уже больше десяти часов, я устал. Что снова взбрело тебе в голову?       Изменившийся в лице Сокджин садится на любезно предоставленные колени и мягко касается чужой шеи кончиками пальцев. Шеи, на которой отчётливо проступают синие и лиловые пятна синяков, ниже — на спине, груди, животе — есть куда больше и страшнее. Сокджин знает наверняка.       — Мы были изначально неправы, Намджун, — он говорит негромко, почти шёпотом, но даже так в его голосе проскальзывают нотки неуверенности, — мы считали, что в нашей цепочке три человека.       — Тэхён?       — Тэхён.       Намджун перехватывает чужие пальцы и мягко сжимает в своей ладони. Если Намджун должен был отправить Сокджина прямиком в пекло ада, то кто должен был отправить туда же его? И зачем Хончолю понадобилось избавляться от них именно таким способом?       Сокджин почти нежно касается губами чужого виска и выдыхает. Это, кажется, не закончится никогда.       Намджун почему-то вспоминает Юнги.