victim

      Кап. Кап-кап. Тук. Звуки моросящего дождя эхом отдаются в хосоковой голове: заполняют её всю, не позволяя даже на мгновенье задуматься о чём-то своём. Запечатлённая сознанием комната стоит даже под закрытыми веками — Хосоку не нужно поднимать голову или открывать глаза, чтобы понять, что ничего глобального не произошло — не изменилось совершенно. Только вонь прибитой к мокрому асфальту пыли даёт понять, что окно приоткрыто, а на улице идёт дождь.        В хосоковой голове целый псевдоаппокалипсис: он напрягается всем телом, пытается услышать или почувствовать хоть что-то, но в помещении неизменно пахнет обречённостью вперемешку с дождём. Надежда о спасении гаснет вместе с выдохом. Открыть глаза — значит умереть снова.       Хосок не знает, который час сейчас, светит ли на улице солнце и хватились ли его на работе? Но зато он стопроцентно уверен, что Тэхён, как и всегда, тихо сидит в кресле в противоположном углу комнаты и, не моргая, следит. Смотрит, щурит глаза и, кажется, вообще не дышит. Хосок не слышит, не видит, но чувствует всем своим телом чужое безумие.       Вдох застревает где-то глотке, когда перед глазами всплывает последнее осознанное воспоминание об этом месте. Когда Хосок очнулся в последний раз от «принудительного сна», его почти сразу же вывернуло наизнанку, через пару мгновений — отключило совсем. Но он отчётливо помнит безумный тэхёнов взгляд, зажатую между зубов тряпку и кошмарно выглядевшую рану на боку. Такое ощущение, будто его хотели разорвать напополам. Это даже выглядело больно, но Тэхён лишь, стиснув зубы, зашивал наживую. Его плечи дёргались в истеричном хохоте, а кровь, что стекала по его бронзовой коже, уже капала на пол. Хосок не помнит почти ничего, но образ этого безумца прочно засел в голове.       Хосок медленно открывает глаза, старается медленно выдохнуть, но воздух слишком резко вырывается из его лёгких наружу. Словно он не дышал уже очень давно, а застоявшийся внутри воздух ещё бы чуть-чуть и разорвал его на кусочки. Хосок моргает, ещё и ещё, собирает реальность по кусочкам и не предпринимает ни единой попытки пошевелиться.       Перед глазами плывёт. Хосок за прошедшую вечность успевает сконцентрироваться лишь на собственных острых коленках и спокойно выдохнуть. Голова не болит, не болит даже тело. Чон чувствует себя необыкновенно бодро и легко. Как будто бы он выиграл лотерею у Бога. Как будто бы он умер.       Хосок поднимает голову, разминает пальцами затекшую шею и даже не пытается заглянуть в пучину мрака комнаты. Он чувствует, что не один. И если Хосок и умер, то попал прямиком в Ад.       Уже спустя пару минут веки снова наливаются тяжестью — дико хочется спать. И то ли Хосок устал от этой грёбаной жизни настолько сильно, что его вырубает сразу же, стоит ему очнуться — то ли это побочка от той херни, что колит ему Тэхён.       Тэхён, который, к слову, выглядит сегодня необыкновенно уставшим: под глазами залегли тёмные круги, грудь вздымается и опадает неправдоподобно резко из-за сбитого дыхания, а кожа кажется и вовсе синей.       Хосок щурится, пытается вытянуть из темноты ещё каплю информации, ещё частичку картинки, но натыкается лишь на нездоровый блеск чужих глаз, в котором бывалого безумия ноль, но тошнота подкатывает к горлу моментально. Тэхён улыбается одними уголками губ, подтягивается на одних руках выше и дышит так громко, что слышит даже Хосок.       — Я рад, что ты проснулся, — голос у Тэхёна хриплый, в нём нет никакой силы, даже складывается ощущение, что все слова он из себя вытягивает. Хосок смотрит на него с жалостью, хотя должен ненавидеть всем сердцем. Подозрение падает на разовые инъекции. Эта дрянь не может пройти бесследно.       — Знаешь, — Тэхён собирается с силами и всё-таки поднимается с кресла, не переставая опираться рукой о кожаный подлокотник, а второй хватаясь за бок, где, Хосок уверен, под футболкой скрываются кошмарного вида швы, — давай поиграем в игру.       Тэхён достаёт из-за кресла бумажный пакет и ставит его перед собой, приседая на тот же подлокотник и морщась то ли от боли, то ли от своей больной натуры. Хосок не уверен. Хосок хочет шагнуть в окно, лучше — с небоскрёба, вскрыть себе вены или просто утонуть в собственной ненависти — захлебнуться всем этим дерьмом и забыть. Но он смотрит на Тэхёна, позже — на пакет, и теряется ровно в тот момент, когда Тэхён снова поднимается на ноги, всё так же держась за бок. На светлой ткани футболки багровое пятно выглядит очень дико. Хосоку нравится.       — Давай представим, что сегодня у тебя день рождения, — Тэхён делает паузы между словами, вдыхает, выдыхает и продолжает дальше, — и я хочу подарить тебе подарок. Чего ты хочешь, Хосоки?       Хосок смотрит на Тэхёна, на его пальцы, поддевающие бумажные края пакета, на сам пакет; перескакивает на собственные острые коленки и хочет отключиться. Сознание чётко твердит о том, что ничем хорошим это сегодня не закончится. Чон закрывает глаза, жмурится изо всех сил, внутренне проклиная себя. Ну же.       — Чимини наверняка прелестно в нём смотрится, правда?       Хосок слышит тэхёнов голос, хочет провалиться сквозь землю, но всё-таки поднимает глаза. Полумрак комнаты не даёт сразу увидеть то, что стоило бы не видеть вообще. Чон моргает пару раз, а потом открывает рот в немом крике, потому что вместо звуков из его глотки вылетают только хрипы.       В руках у Тэхёна то самое, любимое Хосоком зелёное платье, подаренное Чимину на годовщину. То самое, из квартиры Чона в спальном районе. То самое, которое здесь быть не должно.       — Знаешь, Хосоки, — Тэхён, прихрамывая, двигается ему навстречу, — платьица носят только девочки. Почему бы нам не сделать из Чимини прелестную маленькую девочку? Как раз тебе на день рождения. И вообще…       Тэхён останавливается посреди комнаты, роняет на пол платье и широко улыбается, когда тишину вокруг разбивает на осколки глухой стук в дверь.       — Вот видишь, Хосоки. Гости как раз успевают на сладенькое.