victim

      Юнги впервые за всю свою жизнь хочет почувствовать себя маленькой блядью. Настроение, до этого плавающее на уровне крепкой чонгуковой задницы, неизменно катится в тёмное беспросветное будущее, где нет ни виски, ни секса, ни любимых сигарет с ментолом, зато отчётливо воняет головной болью и какой-то едва уловимой беспомощностью. Юнги перекатывается по прохладной простыни сокджиновой кровати и падает лицом в подушку.       Маленькая блядь в нём истошно вопит, когда лёгкие медленно заполняются едва уловимым ароматом сокджинового одеколона. Он везде: на шершавой наволочке, на давно остывших простынях, им пропитан кислород — всё вокруг, принадлежащее Ким Сокджину — прекрасному и вряд ли доступному, пахнет им. Юнги выгибается в спине, закрывает глаза и ведёт пальцами по своему телу вниз: очерчивает каждый изгиб, пересчитывает ребра и сжимает кожу на впалом животе. Его возбуждает только одна мысль, что он один, в сокджиновой постели и может вытворять всё, что душе пожелается.       Юнги откидывает влажные пряди челки со лба, вдыхает побольше проклятого воздуха и выдыхает: отпускает себя вместе со всеми грехами в преисподнюю, окунается в холодную воду одного из морей мира и пытается вернуться на землю, но вместо этого только закатывает глаза: мысли путаются, мешаются между собой и создают что-то необъяснимо новое. Юнги готов поклясться, что продал бы душу сейчас за виски с содовой.       В комнате приятно темно, только яркие огни фонарей и проезжающих мимо машин отражаются на стенах размытыми пятнами. Юнги перекатывается через себя, сбрасывает ноги с кровати, касаясь ступнями холодного пола, и садится. Он смотрит на зеркало перед собой, которое до этого просто ускользнуло из виду, и думает — сколько же оно успело повидать. Мин на мгновение прикрывает глаза, представляет Сокджина, который такой же холодный и безразличный ко всему, на своей постели, совершенно точно обнажённый и уставший…       На лицо наползает улыбка, больше похожая на ухмылку, а внутри становится так трепетно тепло и весело, что Юнги не выдерживает: поднимается с места так резво, что даже не замечает дрожи в собственных коленях. Он щёлкает выключателем, подбирает с пола разбросанные вещи и отчаянно хочет пропитаться всей этой атмосферой. Ощущение такое, что в его крови уже пол литра чего-нибудь покрепче виски с содовой, а настроение, не так давно опустившееся с уровня крепкой чонгуковой задницы до буквально никакущего, снова взмывает вверх, да с такой скоростью, что хочется умереть здесь и сейчас.       Юнги без зазрения совести открывает шкаф, вытаскивает оттуда насыщенного винного цвета рубашку и набрасывает на свои плечи. От неё нестерпимо пахнет Сокджином. Он носит её на работу с завидной регулярностью, а та, в свою очередь, сидит на нём идеально. Юнги просовывает руки в рукава, поднимает взгляд в зеркало и хочет расхохотаться: рубашка, чересчур широкая в плечах, открывает тонкие плечи практически полностью, зато скрывает молочные бёдра — бледная кожа под ней выглядит максимально соблазнительно. Маленькая блядь ни на миг не замолкает.       Пустые рамки для фотографий, пустые тетради на полках, минимум вещей и никакого уюта: чем больше Юнги бродит по квартире и заглядывает в каждый уголок, в каждый шкафчик, тем больше убеждается, что Сокджин, пусть и едва читаемый, очень сложный тип. Юнги бы даже осмелился предположить, что квартира в этом доме — всего лишь уловка — вырезка из большого и сложного плана, но найденная в кухонной тумбе бутылка бренди перебивает всё. Становится жарко: тепло развивается по телу вместе с градусом, расслабляет, позволяет окунуться в собственные мысли и чувства. В какой-то момент Юнги кажется, что он любит свою жизнь.       — Чувак, это был сарказм. Я ненавижу свою жизнь, — говорит Юнги собственному отражению в зеркале и допивает бутылку залпом, едва не валясь без сил на пол. В голове приятный туман, тело словно обмякает — становится послушным и управляемым. Юнги подбирает с пола всё ещё влажные джинсы, с трудом натягивает их на ноги, и долго рыщет по квартире в поиске куртки.       Ему чертовски нравится это состояние, когда ты осознаёшь, что делаешь, только после того, как уже сделал. Этот туман перед глазами и в разуме нравится тоже. Не хватает только привычного покалывания в пальцах…       Юнги раздражённо стягивает куртку с вешалки, нащупывает пальцами пачку сигарет в кармане и ныряет всё ещё босыми ступнями в тяжёлые ботинки. Он уже внутренне согласен на всё. Даже если к нему подойдут и спросят, не против ли он будет, если его продадут на органы — вряд ли отреагирует отрицательно. Юнги хорошо, почти занебесно, и он отчаянно хлопает дверью, вытаскивая тощими костлявыми пальцами помятую пачку сигарет уже в подъезде, перепрыгивая через ступеньки и желая простого банального ощущения свободы.       На улице мокро, сыро и нестерпимо холодно. Тонкая кожанка и сокджинова рубашка, заправленная в джинсы, не спасают ни на миг. Бледные губы обхватывают фильтр, а язычок пламени из недавно купленной в дешёвом супермаркете зажигалки освещает ближайшее минюнгиево будущее. «Капля никотина может убить лошадь» — вспоминает Юнги, делая первую затяжку. Брехня, Юнги не лошадь, но до сих пор не откинулся. Тишина ночного города и жуткий холод обволакивают несопротивляющееся тело. Юнги чувствует долгожданное покалывание в пальцах и улыбается самому себе. Это того стоило.       Проходит минута, может быть — две, а может — целая вечность, прежде чем вдали, под фонарями, виднеется силуэт бегущего человека. Юнги даже не вглядывается — делает глубокую затяжку, выпускает дым в небо и всё смотрит. Намджун оказывается напуганным до чёртиков, безумен до ужаса и непонятно холодным. Он облегчённо выдыхает Юнги на ухо, сгребает его в охапку и почти не шевелится. Когда как Юнги видит уродливые пятна крови на его рубашке, чувствует запах страха и только сжимает тлеющую сигарету в руках.       — Ты идёшь со мной, — говорит Намджун и даже не смотрит в сторону подъезда.       А Юнги, как он думал, и не против такого расклада событий. Никакого Сокджина, Чонгука, Хосока. Только он и Намджун. Как в старые, добрые времена.