victim

       Наверное, стоило улететь раньше; ещё лучше — вовсе не переезжать сюда, продолжать жить на краю страны у берегов безграничного океана, которому не нужны ни время, ни войны, ничего из того списка вещей, которые прочно засели у Чонгука в голове.        Он смотрит на проносящиеся мимо дома, яркие вывески витрин и круглосуточных забегаловок, на редких прохожих, которые смеются и плачут по пустякам, не имеют абсолютно никаких забот и живут в своё удовольствие. Чон проводит костяшками пальцев по холодному стеклу и прикрывает глаза. Он действительно устал, и, улети он чуть раньше (в идеале — на пару лет), то тогда всё, возможно, сложилось бы иначе.        На часах около четырёх утра, за окном разгар весны, но дожди и ледяные ветра настолько сливаются со внутренним чонгуковым состоянием, что этот май уже смело можно называть ноябрём. Желание закутаться в плед и посидеть перед телевизором с чашкой какао умирает, не успев родиться. Машина тормозит около едва знакомой высотки; Чонгук на автомате кидает взгляд высоко наверх, не замечая ни одного горящего окна, и вылезает из машины. Моросящий дождь пылью оседает на горячую кожу, заставляет поёжится и передёрнуть плечами.        Чонгук перекидывает рюкзак через плечо и смотрит на женщину, привезшую его сюда. Жаклин захлопывает дверцу машины, ставит её на сигнализацию и равняется с ним. Тёмная кожа выглядит совсем дико, Чон так и не привык: он с трудом отводит взгляд и смотрит на пустынную улицу, на высокие дома без признаков жизни и выдыхает. Нужно держать себя в руках, хватит с него всей этой ерунды с Сокджином, с его безумной подружкой. С Юнги тоже хватит. Надо бы свалить отсюда, и как можно быстрее.        Свалить не получается: тишину ночной улицы разрезает лязг шин по асфальту, а в глаза бьёт яркий свет фар. Чон успевает сделать лишь пару шагов назад, прежде чем его окатывает ледяной водой из лужи, а дверца машины едва ли не сшибает с ног Жаклин.        Сокджин бледный, как будто бы уменьшившийся в размерах, смотрит с чистым безумием в глазах и с трудом возвращает себе самообладание, прежде чем расцепить пальцы на руле. От него веет страхом, болью и воняет кровью так, что у Чонгука на глаза наворачиваются слёзы. Он бросается вперёд, опережает Жаклин и хочет помочь своему хёну выбраться из машины, но тот смотрит на него так, что желание сделать ещё шаг в его сторону исчезает вместе с холодным ветром.        — Я не буду задавать вопросов, — Жаклин помогает Джину выбраться из машины и бесцеремонно оттягивает край футболки, — но с тобой такое впервые.        Чонгука передёргивает от одного только вида крови на коже Сокджина, лёгкие отказываются нормально работать, тошнота подкатывает к горлу и это становится последней каплей. Его выворачивает на газончик: Чон падает на колени, его тошнит, и самому закопать себя под землю не кажется чем-то безумным. Проходит целая вечность, прежде чем Чонгуку удаётся вздохнуть: ледяной воздух обжигает лёгкие, руки дрожат, а глотку нестерпимо жжёт.        — В машине ещё трое, — Сокджин опирается спиной о капот и переводит дыхание, — труп, едва живой психопат и ещё один без сознания.        Жаклин только безразлично пожимает плечами. Чонгук смотрит на её профиль, пытается вникнуть в происходящее хотя бы чуть-чуть, но не понимает ничего. Дождь усиливается с каждой минутой всё больше и больше, шум воды и громыхание где-то высоко над головой сбивают с толку. Смахивает на один очень плохой фильм, где в конце все обязательно умрут.        — Чонгук, помоги мне.        Голос Жаклин возвращает в реальность: она стоит совсем близко, рядом с ней едва подающий признаки жизни Тэхён, и Чонгук, наверное, сходит с ума, потому что поднимается с колен и перебрасывает руку Тэхёна через своё плечо. Он не тяжёлый, но запах крови, снова забивающий лёгкие, туманит голову.        Чон не слышит голосов позади, ему абсолютно безразличны дождь и ледяной ветер. Он хочет вернуться в прошлое и никогда не приезжать сюда, потому что-то, что происходит — не поддаётся никаким объяснениям. Чонгук с трудом преодолевает первые подъездные ступеньки, затаскивает Тэхёна в лифт и хочет выть, когда видит, как его свитер и руки все испачканы в крови.        Лифт поднимается чертовски медленно: Чонгук успевает подумать о Тэхёне, который едва дышит, о раненом Сокджине, о собственных глобальных проблемах, прежде чем они достигают своего этажа. Мысли ни к чему не приводят: мурашки всё так же волнами атакуют спину, к горлу подкатывает ком из отвращения и непонятной ярости, а в голове мелькает единственная выжившая мысль — ещё вчера он был обычным студентом, сегодня же — вляпался в какое-то несусветное дерьмо.        Тэхён сползает вниз по стенке, как только Чонгук отпускает его. Не понятно, в какой именно момент он потерял сознание, но если ему не оказать срочную помощь, то, скорее всего, Тэхён скопытится раньше положенного срока.        Чонгук приседает перед ним на корточки, всматривается в чужое лицо и пытается унять собственную дрожь в руках. В подъезде тихо, даже гудящие лампочки не могут заполнить своим дребезжанием всю пустоту этого места. Чонгук думает, что сходит с ума.        В себя его приводит звук закрывающихся дверц лифта. Кабина с лязгом медленно опускается вниз: Чон слышит, как она проезжает мимо этажей, слышит, как останавливается далеко внизу, слышит даже то, как кнопку лифта вжимают в стенку, надеясь, что тот поедет быстрее.        Сердце заходится бешеным темпом: Чонгук не моргает, смотрит на закрытые створки лифта и ждёт, когда те откроются. Он не совсем понимает, что происходит сейчас, а ещё больше не понимает, зачем он здесь. Когда лифт выпускает из себя Жаклин с незнакомым человеком едва ли не на перевес, надежда стремительно тлеет.        — Пришлось отогнать машину подальше, — отвечает Сокджин на немой вопрос, повисший в воздухе, и открывает дверь квартиры, втаскивая внутрь неподвижное тело какого-то парня. Чонгук провожает их взглядом, смотрит на Жаклин, всё ещё держащую дверь открытой, и аккуратно поднимает с пола Тэхёна. Тот лишь тихо стонет: судя по всему — он долго не протянет. Чонгук даже не сомневается.        Сокджин щёлкает выключателями на кухне и в комнате, оставляя коридор в жутком полумраке. Воздух быстро пропитывается страхом, болью и каким-то безумием: Чонгук аккуратно заносит в комнату Тэхёна и укладывает его на пол у стены. Вид у него не важный: Чон переводит взгляд на собственные руки и кривится. Он хочет понять, какого чёрта происходит. Жаклин носится по квартире, словно безумная: открывает ящички, перетаскивает в комнату тазик с водой, какие-то тряпки, аптечку. Чонгук смотрит на неё, смотрит на уставшего Сокджина, перетаскивающего в комнату двух незнакомых людей, а после — закрывающего окно плотными шторами. Смотрит, хочет что-то спросить, узнать, но чувствует себя безгласной тенью, поэтому только скатывается вниз по стене и переводит дыхание.        — Снимай футболку, — Жаклин ни на секунду не останавливается, вытаскивает из аптечки всё содержимое, долго вчитывается в этикетку какой-то коробочки, и недовольно морщит брови, прежде чем повернуться к Сокджину, — снимай, снимай.        — Сначала его, — Джин кидает беглый взгляд в сторону Тэхёна, и садится на подлокотник единственного в квартире дивана. — В отличие от него я не собираюсь подыхать в ближайшие пару часов.        Жаклин неодобрительно качает головой, закатывает рукава на собственной кофте и опускается на колени перед Тэхёном, быстро разрезая на нём футболку. Чонгук успевает заметить лишь выпирающие рёбра из-под натянутой кожей, как его взгляд натыкается на нечто кошмарное настолько, что не успевший сфокусироваться взгляд тут же хочется отвести. Но Чонгук смотрит — всего долю секунды — не успевает увидеть ровным счётом ничего (перед глазами плывёт от усталости и непонимания происходящего), как Жаклин накидывает сверху остатки от футболки и резко поднимает голову.        Чонгук видит её насквозь: даже стараясь делать вид, что всё нормально, Жаклин выглядит потрясённой. Её мутит, она не может сказать ничего связного долгие тридцать секунд; кажется, даже не может вздохнуть.        — Тебе не нужно это видеть, — говорит она и кивает в сторону дверей. Чонгук отчего-то с ней согласен, даже не отвечает: поднимается с пола и на негнущихся ногах ковыляет из комнаты. Вокруг так тихо, что Чон слышит биение собственного сердца. Всё это подозрительно похоже на затишье перед бурей.        Он даже и не думает куда-то уйти: охладиться в душе или выпить воды на кухне; Чонгук оседает на пол прямо за дверьми в комнату и жмурится, смыкая челюсти до тёмных пятен перед глазами. Там, за спиной, истошно кричит Тэхён. Кричит так, будто его заживо сжигают на костре. Чонгук сжимает ладони в кулаки, пытается отвлечься от той истерики, зарождающейся глубоко внутри и едва не умирает — в себя его возвращает тихий лязг за дверью.        Чонгук подрывается с места, оглядывается, не замечая в полумраке ничего такого, чем можно было защитить себя и сжимает ладони в кулаки. Он чётко видит, как кто-то по ту сторону двери нажимает на ручку и делает объёмный вдох.        Живым он этим тварям не сдастся.