victim

      Намджун не успевает привыкать к своим мыслям: они бьют исподтишка и всегда сильно. Так, что становится трудно дышать; будто бы крепкая верёвка, обмотанная вокруг его шеи и груди, начинает затягиваться. Всё сильнее и сильнее, пока не перекрывает кислород и кровоток полностью: кожа начинает синеть, леденеть, а перед глазами уже плывут тёмные пятна. Кажется, ещё чуть-чуть и…       — Прекращай строить из себя жертву.       Намджун резко поднимает голову и чувствует, как сотня почтимурашек проскальзывают по его спине вниз. Дышать действительно больно: он будто бы тонет, а Сокджин, появившийся неожиданно и из ниоткуда одним простым движением выдёргивает его из ледяной воды.       — Что?       Его голос звучит совсем по-другому. Тихо, едва-едва смело. Намджун смотрит на Сокджина исподлобья и не произносит больше ни звука. Он привык полагаться на свой слух, потому что обычно он говорит ему больше, чем что-либо ещё. Сейчас Намджун не слышит ровном счётом ничего, лишь видит, как тёплые майские лучи пробиваются сквозь плотную ткань штор и нагревают узкую полоску линолеума; за окном, вероятно, уже полдень, а в квартире висит ночная тишина, хотя народу здесь хоть отбавляй.       — Прекращай делать вид, что тебе одному из всех нас не повезло, — Сокджин аккуратно присаживается на табурет и прислоняется обнажённой спиной к холодной обшарпанной стене. Намджун вздрагивает от этого режущего слух «нас» и не хочет даже спорить. Сокджину здесь досталось побольше остальных: на недавно перевязанном плече виднеются проступающие багровые пятна, от одного только вида которых больно скручивает желудок.       Намджун через силу отводит глаза и сглатывает вязкую слюну: как только он пришёл сюда вместе с Юнги за руку — понял, что конец близок, а шансов на спасение не существовало изначально. Он понял это тогда, когда обезумевший Чонгук налетел на него с кулаками, стоило лишь открыть дверь. Понял в тот самый момент, когда внутри всё сжалось от чудовищного крика из комнаты. Намджун подумал тогда, что там человека заживо режут.       Он был недалёк от истины.       Пятна крови на полу, Юнги, держащий вырывающегося Чонгука, почти потерянный Сокджин и Жаклин с трясущимися руками. Намджун помнит всё до мельчайших деталей, даже то, как очнувшийся Хосок со слезами на глазах прижимал к себе парня, которого Сокджин вынес последним.       Намджун стоял там — посреди просторной комнаты — вдыхал запах крови, чувствовал чужие слёзы в своей груди и смотрел на то, как совершенно чужие друг другу люди борются за чужие жизни. Отвратительное чувство неправильности, поселившееся в его груди когда-то давно, исчезло, оставив после себя душащую пустоту.       «Нас». «Мы». Нет больше никаких «я» или ещё чего похуже, есть только толпа безумцев и, кажется, самоубийц, которые по уши погрязли в дерьме. Намджун поднимается с места, достаёт кружку с полки и бросает туда чайный пакетик, заливая кипятком. Хочется на секунду вернуться в детство, хотя чёрт его знает, что было бы там.       Сокджин не говорит «спасибо», не делает никаких лишних телодвижений — молча принимает кружку из намджуновых рук и выдыхает. Он выглядит дико уставшим, потрёпанным и каким-то состарившимся. Такого Джина хочется завернуть в плед и дать возможность хорошенько отоспаться. Намджун делает пару шагов в сторону выхода из кухни, но останавливается — разворачивается — шагает обратно, прижимается губами к чужому взмокшему лбу и только потом уходит, не проронив ни слова. Сейчас они и не нужны — эти слова.       Когда дверь приоткрывается с тихим скрипом, тем самым нарушая драгоценную тишину комнаты, ничего не меняется: никто не оборачивается в намджунову сторону, не спрашивает ни о чем; даже не вздрагивает от неожиданности, когда Намджун случайно запинается о стул. Лишь Жаклин — измученная на вид — поднимает на него взгляд и улыбается. И выглядит это настолько противоестественно, что хочется тотчас вернуться назад на кухню, но за спиной уже стоит Сокджин с той самой кружкой и не даёт ни единого шанса на побег.       — Как он? — Джин, кривясь в лице, садится на недавно сшибленный стул и вытягивает ноги. Намджун морщится от хруста его косточек и больше не двигается с места: оглядывает с сожалением всех тех, кто здесь и сейчас переживают целый апокалипсис в их жизнях. Намджун скользит взглядом по светлым стенам, по потерянным лицам, и, наверное, только Юнги выглядит, как всегда: в великоватой для него рубашке, с абсолютным принятием в душе; в его глазах нет ни капли страха, ни толики эмоций, какие отражаются в самом существе Чонгука, лежащего на его коленях. Он всё ещё тяжело дышит и не хочет реагировать на иные признаки жизни, кроме как самого Мин Юнги.       — Жить будет, — Жаклин присаживается на пол рядом со спящим Тэхёном и кладёт руку на его лоб. Её кожа так резко отличается от тэхёновой, что Намджун невольно заглядывается на это различие и пропускает мимо ушей абсолютно всё.       «Будет жить». Псих, который едва не угробил двоих парней, саморучно уничтожил половину жизни одного из них и промышлявший ничем иным, как безумием будет жить. Жить.       Намджун чувствует, как по спине пробегается холодок, как в сердце снова скапливается животная ярость, как снова хочется всадить в его едва живую тушу несколько пуль. Чтобы уж наверняка.       — Где Чимин? — Сокджин снова врывается в намджуновы мысли как ураган и буквально выдёргивает наружу. В мир, сплошняком состоящий из страданий и боли. Намджун, наверное, Сокджина ненавидит, но убеждаться не хочет: просто перешагивает через себя и свои желания, падая на мягкий диванчик и пытаясь не думать. Не слушать.       Не выходит. Перед глазами пламенем охвачено всё, что произошло сравнительно недавно: измученный Тэхён, уставшая Жаклин и совершенно новый Сокджин, который больше не прячется за сотней масок, не носит рубашек и не проявляет ни капли раздражения в его, Намджуна, сторону.       — В ванной, ему снова плохо, — Жаклин поднимает на Сокджина взгляд и в комнате повисает гробовая тишина. Не слышно даже улицы сквозь тонкое стекло за шторами, как будто мир отпочковался от этого места, оставив этих двоих, их химию и Намджуна, как наблюдателя со стороны. Ощущения мерзкие.       Мысль о том, что он, вероятно, спит, умирает, не успев родиться.       Люди во сне так не кричат.