victim

      — Если он не заткнётся, я раскрошу его череп об эту грёбаную батарею! — Хосок дёргается с места, сжимает ладони в кулаки и смотрит так злобно, что у Намджуна сжимаются все внутренности от одного лишь взгляда. Пару шагов — жалкие полтора метра — Хосок заносит руку для удара, но не успевает даже на миллиметр приблизиться к своей цели — отлетает к стене так стремительно, что никто даже не успевает понять — в чём дело.       Прошло чуть больше недели, едва ли меньше для срока, чтобы окончательно сойти с ума. За эту неделю не произошло ничего, что могло бы угрожать жизни — полнейшая обыденность и проклятая тишина мешают остатки разума с особенным юмором жизни. Намджун прижимает ладони к лицу, давит на глазные яблоки и стискивает челюсти: нужно снять стресс хотя бы одним-двумя шотами с водкой, но квартиру за последние восемь дней покидал пару раз один лишь Сокджин.       Хосок соскабливает себя с пола, прижимает ладонь к месту удара и прикрывает глаза. Удар тяжёлой сокджиновой рукой отрезвляет в той самой степени, что разбросанные по углам мысли сами раскладываются по ящикам в нужном порядке. Раздражение тает вместе с агрессией, издаваемые Тэхёном звуки и лязг наручников по батарее (к которым он прикован) больше не кажутся убийственными. Всё сознание поглощает ненависть. Хосок окидывает презрительным взглядом во всю улыбающегося Тэхёна, всё ещё возвышающегося над ним Сокджина и возвращается на диван. Туда, где с закрытыми глазами лежит Чимин.       Намджун устало оглядывает комнату и останавливается на Чимине: тот лежит неподвижно, едва дышит, но подрагивающие ресницы выдают его с потрохами. Хосок аккуратно перекидывает его ноги через свои колени, гладит по голеням, успокаивая собственные нервы, и закрывает глаза. Он тоже на пределе. Намджун видит, чувствует это и искренне соболезнует, потому что в голове ничего, кроме бескрайнего подозрения нет. Сосуществование в шестнадцати квадратах с людьми, которые, так или иначе, пытались отправить тебя на тот свет ни к чему хорошему не приведёт.       Сокджин выдыхает, трёт переносицу и возвращается к сидящей в углу Жаклин. Намджун смотрит на её лицо, на уставший взгляд и поникший вид, прекрасно понимает, насколько она устала и вероятность того, что она вдруг исчезнет со всех радаров внезапно возрастает с одной сотой процента до сорока целых. Это очевидно.       — Всё равно не сходится, — она говорит это не громко, но достаточно для того, чтобы все (не беря в счёт Чимина) обратили на неё внимание. Даже завывающий и чрезмерно улыбчивый Тэхён замолчал, с интересом и насмешкой поднимая брови.       Сокджин кивает и садится на пол, снова и снова перебирая листы руками и сопоставляя их между собой. Зацепок никаких, о чём бы говорил там Тэхён — он ничего не видит. Нет ничего схожего, кроме пары ошибок в каждой из папок, не считая тэхёновой. Проклятье. — Не сходится что? — Хосок прекращает шевелиться вообще и свет в комнате как будто меркнет. Даже забившийся в угол Намджун передвигается ближе. Хоть какая-то информация для успевшего начать разлагаться мозга.       — М... — Жаклин закусывает губу, берёт какой-то листок в руку, но тут же его откладывает. Думает чрезвычайно много и неожиданно теряется, когда её мысли прерываются глухим тэхёновым смехом.       Он так и сидит прикованным к батарее наручниками, с перевязанным торсом и плечом, с синяками по всему лицу и безумным огоньком в глазах. Единственный, кто не впал в состояние апатии. Единственный, кто знает хоть что-то, но категорически отказывается рассказывать.       — Это бессмысленно, — Тэхён улыбается широко, искренне и устало, — проще просто пойти и сказать: «да, Хончоль, мы не смогли». Ничего от этого не изменится, даже если вы будете строить из себя героев и попытаетесь спасти человечество от самих себя. Хотя себя вы всё равно вряд ли спасёте.       — Ну вообще это странно, — до этого молчавший Чонгук, уже по привычке разместившийся головой на коленях Юнги, внезапно садится и хрустит суставами, — если целью Намджуна-хёна был…       — Был Сокджин, — перебивает его Юнги и раздражённо передёргивает плечами, — у Сокджина Хосок, у Хосока Тэхён, у Тэхёна он сам. Хватит повторять это тысячу раз.       — Комната мгновенно наполняется едким дымом, стоит Юнги взять в руки зажигалку. — Лучше скажи, чьё имя в грёбаной папке, которую ты тогда так не хотел показывать мне?       — Чонгук? — Джин непонимающе заламывает брови, Тэхён перестаёт даже улыбаться, — что за папка?       — Хён, это не… — Чонгук сжимает в кулаках подол футболки, бегает взглядом от человека к человеку, ища поддержки, но не видит ничего, — это просто университетский проект, это… я не… я…       — А девочка? — Юнги, не выдержав, хватает Чона за грудки и заставляет смотреть глаза в глаза, — где СонМи, чёрт возьми?       — Юнги, она пока поживёт у его друзей, — Сокджин насильно отрывает тонкие бледные руки от воротника чонгуковой футболки, — приди уже в себя.       — У друзей, — усмехается Юнги и тушит окурок о светлую стену за собой, прежде чем отпихнуть Джина и скрыться в прихожей. Чонгук оседает на пол и больше не произносит ни слова, теряясь в собственных мыслях и ощущениях.       Сокджин мысленно отсчитывает до пяти и выходит следом за Юнги, прикрывая за собой двери. В узком коридорчике темно, только солнечный свет из кухни позволяет не запнуться и не упасть тут же, разбив себе голову о криво стоящую тумбу. Джин перешагивает через валяющуюся обувь, прислоняется спиной к стене и смотрит, как Юнги раздражённо сдирает с вешалки чонгукову кожанку и накидывает себе на плечи.       — И куда ты? — Сокджин говорит почти шёпотом, хватит сегодня с остальных скандалов и потрясений.       — Куда? — Юнги намеренно повышает голос и тычет своим тонким пальцем в сторону Кима, — пожрать нормальной еды, потому что твоя стряпня уже поперёк горла, что говорить о рамёне; потом, может быть, даже напиться и снять какую-нибудь девочку в ближайшем борделе, а, может, и мальчика. Или обоих сразу. Потому что меня это заебало.       Гневная тирада сменяется оглушающим дверным хлопком.       Сокджин обещает себе не убивать невиновных.       Дверь хлопает, жизнь возвращается на круги своя и только один единственный Чимин как лежал, так и лежит: Намджун ему даже немного завидует, хотя не имеет и малейшего понятия, что там у него произошло. В животе неприятно урчит, слова Юнги о нормальной еде прочно поселяются в голове. Хочется какой-нибудь баранины, или хотя бы свинины. Не важно.       Намджун даже успевает вспомнить те мифические пару шотов с водкой, но вовремя одёргивает себя и возвращается в реальность, где Джин, рамки и стремительно приближающийся конец. Пара шотов с водкой оказываются первой в списке предсмертных желаний.       — У тебя только одна попытка понять, — Джин нависает над ним, словно грозовая туча, и улыбается приторно-сладко, — в четыре часа у твоей квартиры. Ни минутой позже, иначе я просто убью тебя.       Он легонько бьёт Намджуна по плечу и возвращается в прихожую. Через минуту входная дверь хлопает снова, а маленькая квартирка наполняется жизнью. Временами кажется, что именно Сокджин — эпицентр всех бед. Намджун облизывает пересохшие губы, вспоминает горько-сладкие губы и считает, что даже такой, как Ким Сокджин может подождать.       — Ты куда? — Хосок даже не смотрит в его сторону, всё его внимание сосредоточено на безучастном Чимине.       — Мне надо отлить, — Намджун улыбается собственным мыслям и всё в его голове раскладывается по полочкам.       Четыре часа, красавчик Ким Сокджин, намджунова старая квартирка и припрятанная бутылка с брэнди.       Как говорится — перед смертью не надышишься.