victim

      Третий хлопок дверью неожиданно оказывается решающим: немного отличным от остальных — громким, но не позволяющим подъездному затхлому воздуху пробраться в квартиру. Намджун всего лишь хлопает дверью в соседней комнате, а для кого-то этот момент становится переломным — самым безрассудным и отчаянным за всю жизнь. Чонгук отрывает взгляд от колен и поднимается на затёкших ногах. Никто этого даже не замечает: ни Жаклин, до сих пор роющаяся в бумажках, ни Хосок, не выпускающий Чимина из рук, ни утихший Тэхён. В их глазах нет ничего такого, что могло бы быть похоже на надежду. Чонгук, наверное, выглядит не лучше.       Он тихо прикрывает за собой двери, ныряет носками во всё ещё влажные кроссовки и печально смотрит назад: уходить не хочется совсем, не хочется даже думать об этом, ведь если он переступит порог — автоматически обречёт себя на провал. Воздух застревает на пол пути к лёгким, в голове полнейшая неразбериха — Чонгук чувствует, как пустеет. Исчезает как человек, но всё равно находит в себе силы повернуть ручку на входной двери и поёжиться от пропахшего пылью и грязью подъезда.       Лифт с грохотом спускается откуда-то сверху, за частями разбитыми окнами во всю кипит жизнь, а в Чонгуке этой жизни ровно столько, сколько у людей под толстым слоем земли — совсем ничего. Холодные пальцы нащупывают в кармане толстовки железную ручку своего последнего шанса и холодеют ещё больше — страх змеёй сковывает изнутри. В его жизни определённо что-то пошло не так.       Быстрые шаги эхом отдаются от стен: Чонгук буквально слетает по лестнице, перепрыгивает через ступеньки и даже не считает, сколько осталось позади, и лишь когда перед глазами оказывается массивная подъездная дверь — тормозит. Останавливается, переводит дыхание и толкает вперёд: солнце тотчас больно бьёт по глазам, ветер подхватывает всю чонгукову смелость уносит в неизвестном направлении, а взгляд припечатывается к широкой сокджиновой спине, постепенно удаляющейся далеко вперёд. Даже хочется окликнуть, ворваться в его жизнь снова, как когда-то, рассказать и извиниться миллион раз, но Сокджин исчезает за поворотом, а Чонгук растворяется среди спешащих куда-то людей.       Осознание слепо бьёт по всем чонгуковым органам, заставляет останавливаться и долго смотреть перед собой, потому что где-то под рёбрами таится чувство, что он уже умер. Позорно сдох пару дней назад, получив сердечный приступ ещё в машине, когда нервная Жаклин слишком резко выворачивала руль и мчалась на красный. Он поднимает голову вверх, смотрит на редкие облака и думает, что, чёрт возьми, пора с этим кончать. В мире миллион людей, не считающихся с чужими жизнями, так почему он должен делать всё во вред себе?       Уверенность сменяет пелену непонимания в глазах, а ноги сами несут по в уме проложенному маршруту. Чонгук едва не сбивает женщину на своём пути, ловко огибает неожиданно затормозившего старичка и едва не впечатывается в стекло телефонной будки. Пальцы жжёт от нетерпения, а в голове уже рисуется план действий с самым печальным финалом на свете.       Чон хлопает по карманам, находит пару монет и сразу же спускает их в автомат, моментально набирая вызубренный до дыр номер и облегчённо выдыхает, когда слышит длинные гудки на том конце. …       На часах половина четвёртого, в уме неразбериха — сплошная горечь вперемешку с плохим предчувствием, но Намджун упрямо давит в себе эмоции и натягивает улыбку. Если ему суждено умереть сегодня — пускай, он уже достаточно прожил, более, чем достаточно увидел и испытал на собственной шкуре; остальное волнует его чуточку меньше, чем планы на этот вечер с Сокджином и бутылкой старого доброго бренди.       Он застёгивает ширинку, одёргивает рубашку и едва ли не выплывает из ванной во мрак коридора. В квартире стоит гробовая тишина, даже мурашки, бегущие по спине от долгожданного облегчения, поворачивают вспять и проносятся вверх, заставляя Намджуна передёрнуть плечами. Как-то не по себе. Под ногами шелестит и хрустит различный строительный мусор, Намджун аккуратно переступает через все острые и подозрительные предметы, но всё равно умудряется ободрать кожу на руке торчащим из стены шурупом.       Улыбка к его лицу как будто бы прилипла.        Намджун тихо приоткрывает двери в единственную комнату, оглядывает взглядом притихших в ней людей и только присвистывает: настроение на высоте, пальцы покалывает от собственного безумства, а кислые лица вокруг только добавляют к ситуации той самой перчинки.        — А где… — Намджун глупо тычет пальцем в стену, у которой минут пятнадцать назад сидел Чонгук. Никто на вопрос не реагирует, только Жаклин, перекладывающая листы из папки в папку, спокойно поднимает голову и пожимает плечами.        — На кухне, наверное, — голос её звучит глухо, почти устало, но Намджун лишь поднимает брови и разворачивается на пятках, спеша покинуть злосчастное место.       Минутная стрелка беспощадно переваливает за девятку, не давая и секунды на то, чтобы хотя бы понять, что именно нужно сделать Намджуну. Осталось всего пятнадцать минут до назначенного Сокджином времени, пятнадцать минут до смерти одного конкретного человека, если он не соизволит явиться вовремя. Осознание острыми когтями сдирает с лица все эмоции, оставляя после себя кровоточащие раны.       Намджун в спешке надевает ботинки, забыв толком даже зашнуровать, и пулей вылетает из квартиры: вжимает кнопку лифта в стену, едва ли не натыкается на женщину в возрасте и тяжело дышит до тех пор, пока створки лифта не открываются на первом этаже, позволяя стартовать.       И Намджун думает, что этот день точно не его: светофор горит красным долгие сорок секунд, раздающие листовки люди намеренно тормозят, норовя впихнуть парочку за раз, в метро не протолкнуться, а до места назначения целых четыре квартала.       В лёгких не хватает воздуха: Намджун ускоряет шаг, почти что переходит на бег и кидает редкие взгляды на часы. Ровно четыре часа, вокруг — знакомый спальный район, перед глазами старая, обшарпанная временем высотка: взгляд автоматически натыкается на тёмные окна на седьмом этаже, а из глотки вырывается хрип, когда его неожиданно хватают со стены и припечатывают к стене машины.        Сигнализация срабатывает мгновенно: уши закладывает от громкости звуков, перед глазами от длительной пробежки всё плывёт, а Сокджин, с силой сжимающий его рёбра, не выглядит дружелюбным, пусть и улыбается.        — Я уже решил, что ты не придёшь, — улыбка пропадает с лица, машина за намджуновой спиной прекращает визжать, стоит сокджиновым длинным пальцам выпустить его из своего плена и нажать на брелок.        — Как я мог? — Намджун с наигранным удивлением поднимает брови и спокойно выдыхает, когда джинов взгляд смягчается. На часах ровно четыре часа, а он никуда не торопится. Всё так же стоит и смотрит за намджунову спину, в сторону подъезда, а потом вдруг хватает его за запястье и тащит за собой. Намджун даже не сопротивляется: кто знает, что за черти живут в его голове?       Они пересекают улицу молча, почти бесшумно. Вокруг ни души, даже в окнах не мелькают людские силуэты; слышен только отдалённый шум мчащихся куда-то машин. Сокджин с каждым шагом всё сильнее сжимает пальцы на бронзовой коже. От него веет нервозностью за километр, а Намджун, кажется, смертник, потому что как только Сокджин открывает подъездную дверь и делает шаг вперёд, Намджун дёргает его на себя и едва не валится на землю — Сокджин стремительно летит вниз.       Дальше — сплошная пустота. Намджун оказывается в плотном тумане из шума, света и боли: в глазах троит, звуки кажутся далёкими и бессмысленными, а маячивший перед глазами Сокджин только усугубляет ситуацию. Всё тело пронзает тупая боль, когда Намджун снова ударяется о землю, сил хватает только на то, чтобы поднять голову и посмотреть за чужую спину. На мгновение кажется, что весь мир сошёл с ума, а Намджун вместе с ним: родной дом перед его же глазами за секунду складывается, как карточный домик.        — Твою мать, Намджун, — Сокджин звонко бьёт его по щеке пыльной ладонью, обхватывает руками и легонько встряхивает, пытаясь привести в себя. Всё его красивое лицо испещрено мелкими ранками от осколков, в глазах блестят слёзы, а руки едва ощутимо дрожат. Намджун закрывает глаза и тут же проваливается назад, но Сокджин рывком возвращает обратно.        — Намджун, — голос его дрожит то ли от страха, то ли от боли; Намджун не уверен: его ладони горят от удара об асфальт, совсем рядом полыхает целый пожар из останков вмиг рухнувшего дома, вокруг висят клубы пыли и грязи, где-то совсем рядом завывает сирена…        — Ну же, — Сокджин тянет Намджуна вверх, пытаясь поставить на ноги, но всё тщетно: он заваливается набок вместе с ним и едва дышит, сердце до сих пор колотится как оголтелое. Намджун мотает головой из стороны в сторону, пытается хлебнуть воздуха, но глотку забивает только пыль: кашель рвётся наружу вместе с лёгкими и утренним завтраком. Наверное, именно так выглядит смерть.       Сквозь шум в ушах проступают крики, сирены и непонятная паника охватывает всё тело — осознание бьёт ключом, и теперь всё становится предельно ясно. Намджун перехватывает Сокджиновы руки, тянет на себя и по одному только его взгляду понятно, что Джин знал обо всём ещё до того, как пришёл сюда.        — Надо срочно, — слова даются с трудом, с хрипом вылетают наружу и теряются в глухом кашле, — убираться отсюда…        Сокджин не отвечает, лишь возобновляет попытку поднять Намджуна на ноги: на сей раз выходит лучше — тот стоит почти самостоятельно и лишь пошатывается из стороны в сторону, но сокджиновых рук не выпускает.       Добраться до машины они успевают ровно до того момента, как улицу (или то, что от неё осталось) заполняют пожарные и полицейские машины, кареты скорой помощи, телерепортёры и обычные зеваки, к несчастью оказавшиеся чересчур близко к аду. Сокджин нажимает на педаль газа и сдаёт назад, незаметно исчезая из виду и теряясь среди машин на оживлённой трассе.       Намджун переводит дыхание, откашливается в ладонь и долго-долго смотрит на Сокджина, который, кажется, плачет. По его окровавленным щекам текут слёзы, пальцы на руле сжаты до побелевших костяшек, а Намджун чувствует чужую боль. Благодаря ей он сейчас жив, но внутри не находится ни единого слова, чтобы поблагодарить. Только море гнева и ненависти. Он собственными руками придушит того подонка, который посмел так поступить.