victim

      В какой-то определённый момент Чонгук успевает осознать, что, по сути, ничего не изменилось: вокруг снуют все те же угрюмые люди, будильник в телефоне стоит на пресловутых «шесть тридцать», а на языке вертится целая орава слов и выражений, которые никогда не будут произнесены вслух. Голова, правда, болит от вещей поважнее, чем от защиты проектов в университете, но если судить по ощущениям — отвратительно в той же степени.       Лоб обжигает холод стекла, за которым во всю кипит жизнь: машины без устали проносятся мимо, обрызгивая зевак и припаркованные у тротуара машины грязной водой из луж, прохожие мрачнеют ещё больше и прибавляют шага, норовя побыстрее скрыться от погоды, а у Чонгука на лицо наползает глупая обречённая улыбка. Это же стихия. Стихия, мать вашу.       Автобус резко тормозит, а Чонгука прибивает к окну новый поток людей: на вечерних улицах слишком много народа, настроение скачет туда-сюда, наушник вылетает из уха, и мысли очередной раз разбрасывает в стороны противный женский голос, объявляющий следующую остановку. До конца личного чонгукового маршрута чуть больше десяти остановок. До конца его нормальной жизни — тоже.       Если посмотреть намного выше темных крыш высоток — туда, где начинается безжизненно-серая полоска неба, сейчас можно наблюдать целое зарево. Как будто за облаками сгорает солнце. Чонгук прикрывает глаза и вслушивается в глупый текст песни.       Ледяные пальцы подрагивают только от мысли о грядущем, ладони предательски потеют, хочется сойти на первой же остановке, но его маршрут так некстати подходит к концу. Чонгук протискивается сквозь раздражённых людей, едва ли не выпрыгивает в начинающие закрываться двери и окончательно мочит и без того мокрые кроссовки, едва ли не по голень проваливаясь в лужу. Весь настрой гаснет моментально — Чонгук совершенно не готов.       Он ещё никогда прежде не был в этой части города, поэтому отыскать нужное здание получается не сразу. Чон сворачивает в проулках, ищет глазами таблички на домах, но даже так не может выстроить логически схему расположения домов. На улице стремительно темнеет, желание вернуться в квартиру Сокджина растёт с каждой секундой, но одна единственная мысль, маяком сигналившая в его голове, перебивает все остальные. Чонгук выдыхает. Либо сейчас — либо никогда.       Вечер стремительно опускается на узкие улочки, людей вокруг становится всё меньше, и чем дальше по этому проулку уходил Чонгук, тем меньше людей он видел. Хотя нумерация домов и тот маршрут, который он получил по телефону совпадали с тем, где он шёл сейчас. Телефон в кармане предательски оповещает о севшей батарее, и именно это подбивает Чонгука прибавить свой шаг.       Конец маршрута оказывается куда более неожиданным, чем он предполагал: Чон, не сбавляя шага, утыкается прямо в перила, отделяющие его от настоящей пропасти. Внизу весь город — как на ладони, вокруг не души, на на пустом совершенно небе полыхает целый пожар. В просветах между серыми тучами огнём горит солнце, оно действительно сгорает, и ощущение такое, что хочет сжечь к чертям всё вокруг. Чонгук замирает и не может пошевелиться, ощущение такое, что время и место были выбраны заранее. Чёрт бы всё это побрал.       Чон оборачивается, прижимается спиной к перилам, смотрит на «горящие» дома прямо перед своими глазами вслушивается в тишину. Вокруг действительно тихо, только где-то внизу, за чонгуковой спиной, тонет в шуму большая часть города. Лучше бы Чонгук утонул сам.       На удивление, сердце в груди не заходится в бешеном темпе, дыхание не сбивается от одних только мыслей, а на глаза не наворачиваются слёзы. Чонгук смотрит, как постепенно горящие в огне дома гаснут, становятся серыми и безжизненными, как в них загорается и тут же гаснет свет, как эта тихая улочка с дорогими домами и ухоженными двориками становится безжизненным. Даже вздохнуть страшно.       Чонгук смотрит на темнеющее небо и непроизвольно сжимает ладони в кулаки: нервозность никуда не делась. На минуту даже появилось желание остаться стоять здесь навсегда; покой просочился глубоко в душу, и если бы Чонгук не знал, зачем он здесь, он легко бы махнул через холодную сталь перил далеко вниз.       Но спокойствие не бывает вечным: тишину, отличную от той, что внизу, разбивает вдребезги звук снятия сигнализации. Машина, припаркованная неподалёку, пару раз сверкает фарами и затихает, после чего раздаётся дверной хлопок. Тихий и громкий одновременно, веющий опасностью и спокойствием, означающий гибель и свободу — Чонгук всматривается в лисий прищур напротив и ментально умирает: сердце скачет в груди как оголтелое, дыхание сбитое настолько, что начинает першить горло, а глаза закрывает плотная пелена влаги. Чон смотрит на черную макушку и только подмечает, как Юнги идёт этот грёбаный цвет. Он не похож больше на взбунтовавшегося подростка с мятными волосами, теперь он похож на чертовски красивого Юнги, который… Чонгук теряется в мыслях и только смаргивает влагу с глаз, тут же утирая глаза рукавом.       — Хён, — только и может вслух произнести он. В груди предательски сжимается сердце, хочется плюнуть на всё, подойти к этому человеку, который смотрит по-настоящему удивлённо, обнять и рассказать всё, но вместо этого Чон только опускает голову и произносит тихое: — прости, хён.       — Чонгук? — Юнги, одетый в строгий чёрный костюм, быстрым шагом пересекает улицу и останавливается в двух шагах от Чонгука. Он даже чувствует его тепло своим телом, но не делает ни попытки возобновить контакт. Его не должно здесь быть, не сейчас. Да и вообще никогда. Мин поднимает на него удивлённый взгляд и вглядывается в опухшие глаза, на дне зрачков которых плещутся самые скверные минюнгины мысли.       — Твою мать, — Юнги просто протягивает свою бледную ладонь к смуглому чонгуковому лицу, чтобы стереть влагу с щёк, чтобы успокоить и помочь, возможно — что-то исправить, но Чонгук сам, первый, резко цепляется за чужое плечо, одним движением прибивает к себе и рвано выдыхает на самое ухо. Юнги чувствует дрожь его тела, ощущает на себе этот липкий мерзкий страх, и дуло пистолета, уткнувшееся ему в живот, ощущает тоже. Намного ярче и чётче, чем хотелось бы.       Времени хватает только на то, чтобы поднять глаза. У Чонгука морщинки у глаз, полных слёз. У него дурацкий нос с горбинкой, лохматые, чуть кудрявые волосы и совершенно взрослый взгляд. У Юнги слишком мало времени, чтобы понять хоть что-то, но отчаянное «прости, хён» и «она у них, хён» вкупе с горячими слезами определённо выбивают из колеи. Нечто новое рождается глубоко внутри и сразу же умирает.       Чонгук медленно нажимает на курок.

***

      Лестничный пролёт зияющей дырой остаётся далеко позади. Ощущение такое, что ноги в ботинках плавятся, как асфальт на солнце. Уже становится больно ходить, но по сравнению с пережитым кошмаром наяву — всё это не имеет никакого значения. Намджун перешагивает через одну ступеньку, делая короткие передышки на пролётах, и стремится не отставать от       Сокджина, которому, кажется, всё нипочём. Откуда берутся в нём силы? Загадка. Намджун бы и сам не прочь знать ответ на этот вопрос, но в голове всё ещё гудит после взрыва, а картинка плачущего Джина никак не уходит из головы. Наверное, это самое жуткое, что вообще могло сегодня случиться.       Сокджин тормозит только перед последним этажом: останавливается, поворачивается корпусом к запыхавшемуся Намджуну и только выжидательно смотрит. На лице его ни единой эмоции, разве что раны и ссадины вкупе с опухшими глазами могут сказать, что он не бесчувственная сволочь и тоже имеет слабости.       — Заходим тихо, — говорит он и снова устремляется вверх по лестнице. Намджун втягивает пыльный воздух через нос, чувствует, как боль от вдоха отдаётся где-то под рёбрами, и выдвигается следом. Думать сейчас хочется меньше всего.       Сокджин идёт впереди на расстоянии вытянутой руки, но как только в поле зрения попадает знакомая лестничная клетка, его будто бы ударяет током: Джин срывается с места, пересекает оставшиеся метры и скрывается в дверях. «Настежь распахнутых дверях» — подмечает Намджун, но торопиться не собирается, боль при каждом вдохе пронзает его тело с такой силой, что думать или делать выводы из ситуации не получается совсем.       Когда ему удаётся войти в квартиру, дар речи пропадает окончательно: вещи и мебель в своём не лучшем состоянии разбросаны по квартире, на стенах и полу пятна крови и явные следы сопротивления, но что самое кошмарное — пустота. В квартире, не считая Намджуна и сидящего на полу Сокджина, ни одной живой души. Мёртвой тоже. Только клубы пыли, гробовая тишина, разбавляемая тяжёлым дыханием Сокджина, и накаляющаяся с каждой секундой атмосфера. Намджун облокачивается на дверной косяк и думает, что не против даже умереть в этот момент. Усталость грузом обрушивается на его плечи.       — Знаешь, — голос Сокджина эхом отдаётся в квартире, — всё было так идеально спланировано. Дождаться, пока отсюда уйду я — единственный, кто смог бы действительно что-то сделать, и просто предать.       Его голос мурашками отпечатывается под кожей, заставляет сердце биться чаще, но не отворачиваться ни в коем разе: наблюдать, как массивные плечи распрямляются, как Сокджин поднимается на ноги и просто сшибает с полки уцелевшие вещи одним ударом.       — Ни документов, ни денег, — голос его срывается, к нему будто бы прирастает хрипотца, — они забрали всё, понимаешь? Всё!       Книги и какие-то мелкие вещи разлетаются по комнате, Сокджин уничтожает последние уцелевшие вещи с жутким криком и просто больше не сдерживает себя. На лице его прописана та самая степень отчаяния, после которой люди шагают в открытые окна, летят с небоскрёбов и падают с мостов. У Сокджина на лице ни одного живого места, рубашка и та разорвана. Намджун просто хочет сойти с ума. И сходит.       Отталкивается от дверного косяка, решается с мыслями, что он сейчас подойдёт и обнимет, без всяких причин или страхов, просто…       — Стой, где стоишь, — Сокджин останавливает его движением руки и смотрит угрожающе, — даже не приближайся.       — Сокджин… — Намджун делает ещё шаг и останавливается, поднимает руки в примирительном жесте и даже не торопится что-либо предпринимать. Сокджин смотрит на него пристально, а потом на секунду его взгляд теплеет.       — Я устал, Намджун, — говорит он и выходит прочь из комнаты, даже не задевая Намджуна плечом. Просто исчезает, остаются от него одни только воспоминания, которые Намджун так старательно прячет в себе. Считает до трёх и выходит следом, наблюдая как Сокджин скрывается за массивными створками лифта.       Скрывается так стремительно, исчезает, просто испаряется из его, Намджуна, жизни, возможно, навсегда. Страх бьёт ключом, доставляет ещё порцию боли и только потом пинает по мозгам, что если он сейчас не сдвинется с места — потеряет то, что ценит, окончательно. Не обращая должного внимания на усилившуюся боль под рёбрами, на плавящиеся ноги, Намджун прибавляет шаг и едва-едва поспевает к лифту до того, как он уедет. Сокджин смотрит на него ошалело, но не говорит ни слова, лишь сдвигаясь и пытаясь слиться со стеной. Ещё один пассажир — Намджун его даже не замечает — зажимает кнопку первого этажа и отходит ближе к стене, когда как Намджуна прибивает к полу всем своим страхом и болью с первым толчком лифта.       Сокджин добровольно садится на грязный и вонючий пол рядом и прислоняется головой к стене. Улыбка расцветает на его лице, как только он видит до чёртиков перепуганные и безумные глаза Намджуна, его дрожь и чувствует чужой страх.       — Ну и дурак же ты, — шепчет Джин и хочет уже положить голову на намджуново плечо, как лифт резко останавливается, а единственная лампа внутри мигает и на секунду гаснет. Сокджин напрягается всем телом, понимает, что совершил огромную ошибку — самый настоящий промах, и только поднимает глаза на третьего человека в лифте.       Свет мигает, включается аварийное питание и кабина окрашивается в красные тона. Мужчина, на вид которому дашь не меньше сорока пяти, с сожалением смотрит сверху вниз и качает головой.       — Лучше бы ты уехал, Намджун-а, — глухой хриплый голос, как проклятие из той самой ночи, настигает Намджуна слишком стремительно. Он успевает только заглянуть человеку в глаза, ухватиться дрожащими пальцами за ледяные пальцы Сокджина и заметить в руках стоящего человека блеск метала, прежде чем провалиться во тьму.

Стоя в темноте, я смотрел на небо и ждал. Не знаю чего. Дэн Уэллс