victim

      Шуберт. Моцарт. Майлс Дейвис. Рей Чарльз и снова Дейвис. Ещё пара секунд и заиграет известнейшая песня Луи Армстронга «Hello, Dolly». Звук саксофона режет по ушам, стоит только о нём подумать: Намджун пытается найти в себе силы хотя бы провалиться обратно в сознание, но вместо этого слышит, ощущает ещё сильнее, как старая пластинка, воспроизводимая, наверняка, на древнем как пыль патефоне с жутким скрежетом останавливается, оставляя после себя звенящую тишину.       Намджун пробует открыть глаза, рискует даже шевельнуться и сесть ровнее, потому что боль, бушующая под рёбрами после взрыва, никуда не исчезла. Наоборот — приобрела мощь и теперь разливается по всему телу волнами, затрагивая все нервные окончания и не позволяя ни на секунду расслабиться. Намджун теряет самообладание, заваливается на бок и норовит сползти на холодный пол, который он ощущает своими босыми ступнями так чётко, что становится больно. Чёрт бы побрал эту жизнь.       Намджун ощущает, как он спиной медленно скатывается по спинке то ли стула, то ли кресла и вот-вот уже упадёт на пол: суставы на коленях неприятно щёлкают, добавляя к коктейлю из боли и страданий ещё и нервный тик; но его тут же хватают за плечи и, встряхивая, небрежно бросают обратно.       — Рано падать, Намджун-а, — некто голосом Хончоля над самым ухом доводит его до дрожи, все внутренности сжимаются, выкручиваются, а в голове неясный туман на грани с наслаждением и последующей болью. Чувство, что его перед тем, как привезли сюда, от души накачали наркотой. Намджун закидывает головой, ощущая затылком твердую спинку стула и стискивает челюсти, пытаясь привести себя в сознание. Скрипящая пластинка останавливается совсем. Намджун вслушивается в лёгкую поступь, жмурится от глухого стука каблуков об пол и поджимает окоченевшие пальцы на ногах.       Вокруг пахнет пылью, табачным дымом и неминуемой гибелью. Веки всё ещё кажутся тяжёлыми, но теперь уже не от длительного бессознательного состояния, а от грязи, забившейся под них. Намджун, переступая собственный болевой порог, открывает глаза и даёт волю скопившейся с момента удара влаге скатиться по щекам. Невыносимо больно, кажется, он выплакивает вместе с пылью и грязью собственную душу, которая отчаянно остаться внутри и задушить во сне. Намджун ненавидит свою жизнь в эти минуты сильнее всего.       — Мне сказали, — Намджун слышит, как Хончоль делает затяжку и стряхивает пепел на пол, — организовать для тебя лучшие условия.       Скрип пластинки возобновляется почти сразу же. Намджун смотрит на потолок и не видит ничего, кроме зияющей чёрной дыры внутри себя, но отчётливо слышит, как поворачивается ручка того самого патефона. Воздух снова сотрясает Чарльз, добавляя ко всей ситуации нечто кошмарное настолько, что происходящее начинает отчаянно смахивать на фильм про плохих парней. Хочется смеяться.       Выдуманная улыбка исчезает с несуществующего лица, Намджун напрягается всем телом, продолжая сверлить невидящим взглядом потолок и пытаться понять хоть что-то. Если его хотели прикончить с того самого дня, когда вытащили из постели среди ночи, то почему тянули почти год? Неясность давит на плечи, убивает последние крупицы рассудка, Намджун чувствует, как снова падает, но уже в беспросветную тьму, откуда вряд ли сумеет выбраться.       Чувствует, как расслабляются его мышцы, как босые ноги перестают ощущать грубую поверхность пола, как в этот момент становится легко… Намджун вдыхает будто бы в последний раз и едва ли не кричит, когда сверху на него обрушивается ведро ледяной воды. Сердце начинает биться как оголтелое, мышцы на икрах напрягаются до боли, а лёгкие в груди будто бы впервые выпрямились. Под рёбрами резануло невыносимой болью, Намджун машинально вытягивает руки вперёд, но не может ничего поделать: он падает вниз плашмя на живот, чувствует, как хлюпает под ним вонючая вода и сдерживает позыв рвоты.       — Чего же ты так неаккуратно? — Хончоль нависает над ним, гладит ладонью по мокрой спине и пресекает любые попытки подняться. Намджун утыкается носом в пол, на потрескавшихся губах ощущается слизкая и вонючая дрянь, которой его облили мгновением назад, и смаргивает всё это дерьмо так яростно, что бьётся лбом об пол. Спасает или не спасает ситуацию глухой стук в дверь. Хончоль тотчас поднимается на ноги и прочищает горло, прежде чем спокойно, но громко позволить войти.       Дверь или её подобие открывается с жутким скрипом, но Намджун успевает глотнуть свежего холодного воздуха, струящегося по полу маленькими вихрями. Перед глазами всё ещё плывёт, но он отчётливо видит начищенные до блеска туфли и неуверенную походку вошедшего человека.       — Он здесь, — голос человека в туфлях не кажется знакомым и на слух ложится до отвращения противно, — попросил Вас лично явиться вместе с...       — Свободен, — Хончоль бесцеремонно перебивает и пинает в бок пытающегося подняться Намджуна, дверь закрывается на удивление бесшумно, а Намджуна переворачивают на спину и за грудки на рваной промокшей рубашке поднимают на ноги. Хончоль не брезгует ничем: прижимает к себе Намджуна, чуть приподнимает над землёй и садит на подобие инвалидной коляски. Ким понимает это, когда его мучитель становится за его спиной, щелчком снимает фиксатор и толкает вперёд к двери.       Сил как не было, так и нет: Намджуну едва удаётся пребывать в сознании и держать глаза открытыми. Длинный коридор больше похож на подвал: холодный свет источают лампы на потолке, от туда же свисают безжизненные лианы проводов и на удивление ни одной живой души вокруг. Хончоль расслаблен, это ощущается по ауре вокруг него, когда как Намджуну из-за сбившегося воздуха даже дышать трудно. Он продолжает поджимать пальцы на ногах и руках, часто моргать и глубже дышать, чтобы не отключиться снова. Удаётся на удивление хреново, но силы возвращаются троекратно, стоит им притормозить около железной массивной двери. В крови бушует адреналин, Намджун помнит это место, он однозначно был здесь, но когда конкретно и при каких условиях — дыра в памяти.       Хончоль перестаёт насвистывать, прочищает горло и тянет дверь на себя за влитую ручку. Сердце отстукивает удар, на губах чувствуется помимо той дряни привкус смерти, сердце сжимается в тисках. Намджун отчаянно отводит взгляд — не хочет смотреть на то, что внутри ни перед каким предлогом, но взгляд как назло впечатывается в безучастное лицо Чимина, прикованного к стулу посреди комнаты. Он не шевелится, вряд ли жив вообще, но изредка вздымающаяся грудь говорит сама за себя.       — А вот и мы, — Хончоль расплывается в улыбке, немного тормозит, позволяя Намджуну увидеть и Хосока рядом с Чимином, и почти за самой дверью Тэхёна, который, будто бы зная исход сегодняшнего дня, глупо улыбается. На боку у него свежая повязка, цвет кожи более здоровый, нежели тот, который Намджун видел до. Они встречаются взглядами всего на секунду, но этого достаточно, чтобы вселить в Намджуна смертельный ужас. Догадки выстраиваются одна за другой и теряются в тот же момент, когда в тени узкой и душной комнатки замечает ссутулившийся силуэт. Сокджин выглядит так, будто его пытали сутками напролёт: безжизненный взгляд упирается в его, Намджуна, лицо, а губы дёргаются в подобии улыбки. Намджун успевает расслышать только облегчённо-трогательное «живой» .       Хончоль не успевает сориентироваться: дверь за его спиной открывается так резко и стремительно, что он теряется в собственных действиях, продолжая стоять как истукан. Былая расслабленность испаряется, заменяясь напряжением и настороженностью. Намджун не видит вошедшего, он его даже не слышит, но то, как меняется взгляд Сокджина и то, как напрягается до этого безучастный Чимин делают из сложившейся ситуации настоящий армагеддон. Намджун не хочет видеть, что происходит за его спиной, но уже слышит Его.       — Принеси мне чего-нибудь выпить.       Шепелявый прокуренный голос тотчас объявляет смертный приговор. У Намджуна леденеют жилки, сбивается дыхание и трясутся руки, когда как Тэхён, всё ещё сидевший за дверью, начинает истерически смеяться. Он знал обо всём с самого начала. Знал и ничем не помог, ничего не сказал, даже не предпринял попытки…       Хончоль толкает кресло вперёд, переворачивает лицом к двери и залепляет пощёчину при одном намёке на безумие на дне тёмных зрачков. Намджун задыхается, не может поверить и безуспешно глотает воздух. Ему страшно и мерзко одновременно, перед глазами его проносится все те моменты, в которых он нуждался в нём.       В том, кто стоит перед ним в облегающем тело костюме, с уложенными чёрными волосами, совсем не закрывающими бледное лицо, и попивает янатрную жидкость из прозрачного бокала. Мин Юнги не выглядит как тот Юнги, которого знает Намджун. Намджун вообще не знает людей с таким именем: внутри закипает безумная ярость, но сил всё так же мало и хватает их только на исступленный вдох при виде чужой мягкой улыбки.       Хончоль становится во всём спектакле жалкой тенью, а смех Тэхёна на заднем плане — гневом Богов. Юнги не говорит ни слова, вертит в руках едва ли полный бокал и смотрит сверху вниз на Намджуна. Ни на кого больше, только на него. Своим таким родным и одновременно таким чужим взглядом. Никакого напряжения или страха — одно сплошное разочарование.       Юнги отмирает почти сразу же, ставит бокал на столик у двери и потирает руки, переводя дыхание. Хончоль стоит за его спиной, не шевелится и едва дышит. Намджун смотрит на него с неким чувством триумфа, потому что сидеть перед Юнги стократ легче, даже в таком положении, чем стоять там.       — Пушку, — Юнги говорит резко; голосом, не дающим шансов на пререкание, а требовательно выставленная вправо ладонь сбивает с толку. Хончоль мешкается, путается в собственных пальцах и движениях, но достаёт из кобуры пистолет. Металл блестит в желтом свете одинокой лампы под потолком, внушает страхи и опасения, но Намджун устал настолько, что пару пуля в лоб сравнима с манной небесной.       Юнги резво перехватывает пистолет, снимает с предохранителя, нажимает на курок и стреляет. Всё происходит так быстро, что Намджун не успевает понять, что произошло: перед глазами всё ещё плывёт, под веками будто бы скомкался песок, а в голове буйство мыслей урезонил прозвучавший выстрел…       … Хончоль с широко открытыми глазами валится на пол, воздух в помещении забивается вонью, а на губах чувствуется металлический привкус. Юнги острым носком ботинка отпинывает тело ближе к стене и только тогда расслабляется.       — Не стоило строить за моей спиной лишних планов, — оправдание звучит неуместно. Намджун дышит через раз, прослеживает все мельчайшие изменения на всё ещё красивом лице и видит там только тень азарта. Никакой усталости. Никакого сожаления. Ничего, что могло бы действительно его оправдать.       Юнги вытаскивает стул на середину комнаты, садится, вальяжно закидывая ногу на ногу, и достаёт из кармана сложенный листок. Он выглядит беззаботно, но его губы превращаются в тонкую полоску, а на шее проступают вены, как только молчавший некоторое время Тэхён снова заходится в тихом смехе. Намджун видит, как блестит его испарина на лбу, как обреченно смотрит он на мертвого Хончоля и не успевает даже вздохнуть, как раздаётся второй выстрел. Смех сменяется криком, Тэхён валится на спину, жмурит глаза и выгибается в спине. По ноге стекает густая кровь, в коленной чашечке зияет дыра, заливаемая кровью. Модельной походке Ким Ви можно помахать на прощание. Намджун, как ни странно, ждёт своей очереди.       — Посмотрим, как этот больной ублюдок сможет выбраться из-за решётки в этот раз, — Юнги возвращается на место, разворачивает листок и пробегается по написанному. На лице его не прописано ни эмоции, одно сплошное безразличие. Ему как будто бы не интересно, что происходит вокруг. Юнги даже не дёргается, когда раздаётся щелчок, а двери открываются снова, впуская человека, которого Намджун ожидал здесь увидеть меньше всего.       — Жаклин, — Сокджин срывается с места, но верёвки, обхватывающие его руки и ноги, мешают ему сдвинуться даже на миллиметр. Намджуну не нужно оборачиваться, чтобы знать весь спектр эмоций на лице Джина. Ему больно в той же степени, доверие в этом мире ничего не стоит.       Вошедшая женщина с небольшим чемоданчиком в руках кивает Тэхёну и становится рядом, даже не смотря в сторону остальных присутствующих. Будто бы их вовсе нет. Или она уже привыкла.       — Можешь начать с Тэхёна, он мне больше не нужен, — Юнги не поднимает взгляда, пробегая по строчкам глазами, и широко улыбается и поднимает взгляд, только когда Жаклин щёлкает замочком. Его глаза загораются всё большим азартом и он смотрит Намджуну в глаза, когда произносит неожиданное «постой». У Намджуна сердце в пятки уходит, он согласен даже на живое препарирование, но не здесь, не сейчас и не с ним.       — Начни с Сокджина.       Юнги улыбается Намджуну широко, без малейшей утайки чувств или эмоций. Корчившийся от боли Тэхён успел потерять сознание, а всегда трезво мыслящий Сокджин выглядит настолько напуганным и беспомощным, что невольно щемит сердце. Разрывает окончательно, когда Жаклин касается его красивого лица.       — Не трогай его! — Намджун находит в себе силы закричать, но не узнаёт свой голос. Он слышит, как бьётся его сердце, чувствует, как липкий страх закладывает его лёгкие и мешает дышать. Ему абсолютно плевать, что будет с ним, но не может допустить, чтобы это сделали с Сокджином. Намджун возвращается взглядом к Юнги, подаётся вперёд в попытках подняться, но валится на колени. Сил нет никаких, но он карабкается — ползёт прямиком к восседающему и ухмыляющемуся человеку, которого считал своим спасательным кругом всё это время.       — Хён, — Намджун цепляется за его брюки, выглядит несомненно жалко, но всё равно пытается. Серьёзно пытается воззвать к рассудку этого безумца, — пожалуйста, хён. Акт унижения ощутимо забавляет: Юнги не прекращает улыбаться, наклоняется ближе, касается чужой щеки почти нежно, а после насильно поворачивает голову Намджуна в сторону Сокджина и шепчет на ухо «смотри».       — Пожалуйста, хён, — Намджун не прекращает сжимать мягкую ткань в кулаках, не прекращает молить о пощаде если не его, то Сокджина, и смотрит, как женщина, которой он восхищался, на автомате щёлкает замочком, ломает ампулку и вбирает в шприц прозрачную жидкость. Сокджин смотрит в намджуновы глаза, и в них целый океан сожалений и не сказанных фраз.       Намджун следит, как Жаклин смазывает плечо Сокджина спиртовой салфеткой, как игла шприца постепенно скрывается под слоем кожи, а потом видит сокджинов взгляд. Глубокий, полный всё тех же сожалений, но постепенно угасающий. Сокджин смотрит прямо Намджуну в глаза и тухнет. Плавится, как свеча, пока не веки его не закрываются, а тело не расслабляется. У Намджуна внутри взрывается бомба, рушится замок и нет ничего, что могло бы помочь сейчас.       Холодные руки Юнги кажутся чужими и проклятыми, но он упрямо поворачивает намджуново лицо к себе и целует в лоб, а потом долго смотрит в глаза. Он не выглядит виноватым, не кажется злым или добрым. Юнги — он обычный. Совсем как всегда.       — Через пару дней он очнётся, — Юнги прикладывает палец к разбитым намджуновым губам и не даёт вставить ни слова, — будет больно, я знаю. Но вы ничего не будете помнить. Совсем ничего, кроме того, что вы должны сделать.       Юнги кидает взгляд за намджунову спину и едва заметно кивает.       — Это всего лишь игра, Намджун, — он гладит Джуна по щекам, стирает подтёки и смотрит так пронизывающе глубоко, что становится невыносимо больно, — если у тебя есть деньги, ты вправе менять чужие судьбы. Присваивать себе то, что тебе не принадлежит. Намджун чувствует, как его плеча касается что-то холодное, а в нос ударяет запах спирта.       — Мы ещё обязательно встретимся, но на сей раз сделай всё правильно.       Намджун закрывает глаза, чувствует на своих губах холодные влажные губы и то, как в его плечо вонзается тонкая игла. Мир меркнет спустя долгие секунды. Становится совсем легко. Намджун, наверное, умер.