Неотвратимость перемен

      Возвращаться поздней ночью в тишине спящего города – что может быть приятней? Тусклые импульсы ржавеющих фонарей освещают мой путь. Я бреду, не чувствуя ног, я брежу наяву. Вчера был дождь, он затопил улицы, и в слаборазличимом пространстве приходится действовать наугад. Есть время подумать, оно выпадает мне слишком часто. Сопротивление – бесполезно.       Покашливая, открываю пачку – пусто. Как назло, закончились деньги.       Ах, да. Сейчас ночь, закрыто. Даже нечего красть.       По крайней мере, ночной воздух свеж, вдыхаю аромат лунных цветов – нежный и призрачный. Они извиваются черными щупальцами вдоль рассыпающихся под тяжестью существования стен, переплетаются друг с другом. Их большие тоскливые глаза раскрываются, взирая на звезды, чтобы днем превратиться в жухлый, подавленный белый комок. Взираю на их почти магического свечение, испускающее отраженный свет. Они словно губки впитывают его в себя. Но зачем? Днем никто не позарится на их увядшую красоту.       Трудно шагать, туфли изрядно пообносились. Теперь они натирают мне в пальцах, и я представляю, как выглядят мои ноги – мозолистые, жесткие, похожие на лапы дохлой курицы, сваренные в супе, который я ел позавчера. Или это было на той неделе?       Вот мой подъезд. Калейдоскоп пролетов, и я проникаю на нужный этаж. Дверь. Ключ. Долгожданный скрип.       В темноте нахожу крючок, вешаю пальто. Промахиваюсь, и оно падает на пол. Поднимать или нет?       Нагибаюсь, захожу в комнату. Дым под потолком выветрился, открыто окно. Почему-то внутри гораздо холоднее, чем на улице.       Начинается морось. Радуюсь, что успел дойти. А что же белый цвет? В петлице сорванный гость. Помещаю его в стакан, сторонясь кухни, ставлю на окно. В стакане – желтоватая тухлая жидкость. Что это было? Все равно цветок погибнет к утру. Сорванные, они быстро оседают, не теряя ни одного лепестка, просто умирают в едином порыве – как бросившиеся с утеса. Только их остатки смывают не соленые дикие воды, а унылый дождь, пыльный и скучный, неизменный.       Кидаю пальто на диван. Моя комната – темная разверзнутая пасть. Кинуться в нее, почувствовать ледяную простынь… Уснуть?       Неужели снова сон? Когда он успел подкрасться? Усмехаюсь – нет, еще нет.       Вдруг голос разума – нужно. Ведь завтра снова дышать. Черт бы побрал эту рутину!       Делаю шаг, второй. Не могу. Меня тянет в другую, что напротив. Дверь, в отличие от моей, закрыта. Подхожу и прислушиваюсь – тишь.       Приоткрываю и вхожу – здесь чище, светлее. Вспоминаю, что забыл снять туфли. Наследил. Всматриваюсь в налипшую на ковер грязь – теперь он точно узнает, что я был тут. Пока не поздно, освобождаю ноги из тисков. С такими подошвами можно прожить босяком.       Смешное слово – босяк.       Марвуд недовольно ворочается – слышал мой смех? Я не помню, пил или нет. Ничего не помню.       Белое пятно луны бессовестно подглядывает из-за наспех закинутых штор. Как ты смеешь?       Ночь холодна, но ему все нипочем. Надеюсь, что не осталось вина в бутылке рядом с его кроватью. Иначе – пропал.       Нет, мне тоже все нипочем. Все равно – сейчас или через неделю – я подойду.       Злоупотребляя спящим покоем, рассматриваю раскрытые руки – распластанные крылья. Как люди могут так легко впадать в этот дурман, снимать с себя остаток дня и лежать, когда вдруг – ужасающая тишина, безликий свет, отпечаток покорности и спокойствия?       Эти ступни точно не похожи на суповой набор. Почему так несправедливо? Мягкость и плавность движений, прикоснуться – оставить синеющие трупные следы, нарушить гармонию белого.       Издыхаюсь, не хватает слов. Хватит думать, мыслям не заполонить пространства.       Марвуд – лунный цветок, сохраняющий мерцающий звездный свет даже днем. А сгнивать? Похоже, в этой комнате гнию только я.       Жестокосердный, лежит и впитывает силу. Зачем делиться?       Наконец-то подхожу и склоняюсь, всматриваюсь в истинное лицо, беззащитное, безропотное. Таким я хочу его запечатлеть? Руки непроизвольно тянутся, время – черничный пирог. Не могу.       Не просыпайся, оставайся таким всегда, завораживающим и объяснимым.       Наверное, это очень жутко. И вправду жутко – зачем я пришел? Останавливаюсь, едва коснувшись тонкой кожи. Нужно уйти и сейчас.       Напоследок оглядываюсь и жалею, затворяю дверь, забираю оставленные у порога колодки. Щемит.       Обратно ступать – пробираться сквозь застывающее черничное тесто, с силой – в свои же следы. Ныряю в пасть завтра, разверзнутое нутро чудовища.       Мне не удается сразу найти забытый мотив. Скорее всего, я не пил, потому и ворочаюсь из стороны в сторону. Верно, я – абсолютно трезв.       Завтра проснусь – и что будет? Снова трусость, жухлость цветка. Хочу вернуться, но поздно – скоро рассвет. Завтра расскажу ему все, расскажу обязательно. Завтра я стану лучше.       Засыпать и продолжать думать – что за пытка. Длинная аллея, рассыпающийся в песок забор – все, что его держит, это сила тайной жизни, перепевы мертвых птиц. Все, что я чувствую – остатки. Я сам – остаток чувств.       Из раскрытых прохладной атмосфере пор прорастает полынь, и колышется невидимым, неведомым. Это не полынь – луга асфоделей, блуждать и предаваться забвению.       Я есть сыра земля, я есть зерно, я – ростки, я – забытый, скомканный, безликий. Смыкаются воды, соленая вода разъедает ветхую плоть.       Я потерян.