Неотвратимость перемен

      Пустая квартира пульсировала ободранными стенами. Пепельница, сплавленная из самого причудливого металла, что мне доводилось видеть, ломилась от белых окурков. В ней было все – переливы радужных масел, узорчатые водовороты декоративных роз, изгибы тонких листков, табачная пыль. Мне стало жалко ее недооцененной, вульгарной красоты, но было слишком лень вставать и выбрасывать мусор, поэтому я просто лежал и смотрел, как мирно разлетаются кусочки жженой травы, подбрасываемые ввысь моим опрометчивым дыханием. Мельчайшие частицы, чешуйки природной плоти – чудесный танец при свете тусклой свечи.       Я лежу на боку и, кажется, вот-вот расплачусь. Но никак – краснота распухших глаз не способна пролить ни капли живительной силы. Снова знобит, но я уже привык к этому чувству.       Марвуд вернется нескоро, ведь он только что ушел. Забытая на столе пачка печально распахнула беззубый рот, пустая и ненужная. Может, он оставил ее специально для меня? В любом случае, я быстро ее исчерпал.       Докуривая последнюю сигарету, я подумал, что на то, ради чего я это делаю, хватает и одной. Только вот мне действительно нечем заняться, нечем заполнить свое время… Испытывая эту трезвость я стал забывать, каково это – по-настоящему пустые дни. Но вот я свеж, свежее чем пять лет подряд, но одиночество никуда не ушло.       На улице кто-то ругает своего ребенка, мальчика или девочку. Разливается ядовитый плач, затекает потоком нечистот в уши – передергиваюсь. Отвратительный шум, встаю, подхожу к окну. Толстый карапуз надрывается над смазанными словно сопли по всей поверхности ороговевшего асфальта желтыми подтеками мороженного. Смотрю на свои руки – они тоже покрыты грубой, шершавой кожей, представляю, как падаю на асфальт и сцарапываю ее, в надежде почувствовать реальность.       Вдруг кружится голова – слишком быстро вскочил. Ложусь животом на подоконник и свешиваю голову вниз. Кровь пульсирует ярко красными разводами, холодеет в ногах. Третий этаж.       – С вами все в порядке? Мистер?       Малиновка в черном берете поднимает голову, даря мне испуганный выцветший блеск зеленых глаз. Мальчик затыкается, повторяет за матерью – желтая вязкость мороженого течет из его мокрого носа.       Я тоже теку, водопадом уставших конечностей разлагаюсь, вздыхаю.       – Да, все хорошо. Закружилась голова.       Удовлетворенно кивает, уходит прочь, но вдруг оборачивается, беспокоясь за чужого человека. Ее маленькое сердечко бьется в ожидании чуда, в постоянном состоянии боеготовности придти на помощь. Махаю ей в след, дружелюбно растягиваю губы в оскале. Уносится вдаль, забирая всю ясность, торопит дитя. Ему уже не до сладости, приторной и вязкой, вытирает нос грязным рукавом мятой куртки.       Весь город – сплошные малиновки, живут ради других. Подставляю лицо негреющим лучам. Тогда кто я?       Они лицемеры. Каждый из них изо дня в день спасает, обожествляет, на деле – калечит своей заботой. И ждут они не случая – события в их скучной, беззаботной жизни, что всколыхнет вешние воды, сломает тонкий лед, и обнаружатся их клыки.       Я их не прячу. Смотрите – они сверкают на солнце, слюна, вытягиваясь в тонкие нитки, капает на подоконник и прожигает в нем дыры. Расковыриваю одну пальцем – кажется, это было вчера. Пепел забивается под ноготь вместе с острыми щепотками, что вонзаются в нежное пространство, незащищенное мягкое мясо. Смотрю на эту гадостную скорлупу, вместо когтистой лапы – ненужная длань.       В порыве безумия достаю нож, словно в нагретое масло, медленно вхожу, поддевая прозрачную жесткую пленку. Ноготь краснеет, сочится лимфой, плачет розовой слизью.       – Черт!       Резкая боль, хватаюсь за палец. Брызги крови окропляют пыльные стекла, свет струится сквозь них – витражи. Смотрю на посиневшую плоть, беру в рот и чувствую вкус недавно скуренных сигарет и медь.       Выпавший из рук нож неловко звякнул, извиняясь за причиненный ущерб, и продолжил лежать распятым Христом, изливаясь, жадно подрагивая.       Вдруг – прозрение. Лимфатическая жидкость, приливая к голове, течет по моим щекам. Наконец-то ощущение счастья.       Я плачу! Так прекрасно и в то же время бессмысленно, в воздухе – безмятежность.       Ключ, отпирающий двери, измазался в алом, продолжает кровоточить – его некуда спрятать, когда Синяя Борода вернется, он узнает, что я открыл запретный ларец.       Аллегории перемешиваются в голове, я распинаюсь рядом с брошенным мечом. Это моя стигмата, но я не мученик – картинки удовольствия и прозрения, страха и ненависти.       Ноготь отслаивается, тяготит меня ненужным стремлением соединиться с плотью. Смеюсь.       Облака плывут по небу, хоровод агнцев, ведомый помыслом неведомого, превращается на моих глазах из одной формы и иную, их непрекращающийся извечный марш – череда биения каждого из сердец.       Бедная малиновка, обнаружив свою уязвимость, плачет в углу. Бедная птичка поет, в надежде быть услышанной.       Жалкое зрелище.