No Good Deed

Они стояли напротив закрытой двери. Гермиона уставилась на надпись на двери, нервничая от возможности открыть ее, и еще больше беспокоясь о том, что находится за ней. Tojours Pur. Чистота крови навек. — Ты никогда не говорила мне, почему твой семейный девиз вырезан на этой двери, — задумчиво произнесла Гермиона. — И? — нетерпеливо воскликнула Беллатрикс. Пожирательница смерти была до предела взвинчена. Она вытащила палочку и вертела ее в своей манере, постоянно перекатываясь с носка на пятку. Ее нездоровая возбужденность заполнила пространство вокруг, от чего нервы гриффиндорки натягивались до предела. Беллатрикс заметила ее напряженное состояние и нахмурилась, от чего теперь две ведьмы выглядели раздраженными. Гермиона понимала, что не могла обвинить женщину в энтузиазме, и все же. Это было похоже на то, как снитч трепыхался в клетке. — Я не знаю, почему Темный Лорд положил это туда, деточка. Он сказал, что это должно напоминать мне, кому я действительно должна быть верной, и все в таком духе, я уже не помню. Так ты можешь просто открыть чертову дверь? — потребовала ведьма. Гермиона вздернула бровь на тон женщины, наполовину в издевке, наполовину в раздражении от повелительных ноток в голосе. — Пожалуйста? — саркастически добавила Беллатрикс, когда Гермиона взглянула на нее. Ведьма надула губы в детской, ребяческой манере, от чего Гермионе захотелось поцеловать невозможную женщину. Очевидно, это было сделано специально, потому что Беллатрикс сразу ухмыльнулась, а Гермиона вздохнула, закатив глаза и снова развернувшись к двери. — Да, да, хорошо, — произнесла она, и ее щеки окрасились в самый яркий оттенок красного, когда Пожирательница наклонилась и быстро поцеловала ее в щеку. — Спасибо, малышка, — промурлыкала Беллатрикс ей в ухо. — Теперь начинай, прежде чем я поседею. Сердце Гермионы колотилось от ласкового жеста, и вместо того, чтобы возникать, она решила на этот раз просто краснеть и наслаждаться моментом. Оказывается, не так уж ее и раздражала командующая ведьма. Хорошо. Посмотрим, смогу ли я открыть дверь… Прежде чем Беллатрикс наградит меня сердечным приступом… Или же проклянет мое сердце вместо всего прочего. Гермиона была уверена в своих силах. Уверенность всегда была частью гриффиндорки, но все же ее голову не покидали мысли о разочарованной Беллатрикс и об устранении последствий такого развития событий, которые наверняка возникнут, если что-то пойдет не по плану, к тому же ей самой было любопытно узнать о том, что находится за дверью. Что может быть самым ценным в мире для Беллатрикс Лестрейндж? Самая дорогая вещь по словам Волан-де-Морта. К тому же, ей никогда не нравилось стоять, словно раскрасневшаяся идиотка, перед человеком, который одним поцелуем в щеку заставлял ее сердце бешено колотиться. Гермиона закрыла глаза и попыталась вспомнить каждый случай, когда Гарри разговаривал на Парселтанге в ее присутствии. Она никогда не жаловалась на свою память, поэтому сосредоточилась на случае во втором году, когда он говорил со змеей, вспомнила, как двигался его рот и с каким взглядом он издавал шипящие звуки. Она попыталась вспомнить случаи, когда Гарри шипел во сне. Шепот, мягкое шипение, тихо и с придыханием… — Ну? — снова нетерпеливо воскликнула Беллатрикс, и Гермиона раздраженно нахмурилась. — Одну минуту, если позволишь, — она закинула голову назад с закрытыми глазами. Ответа не последовало, но Гермиона могла поклясться, что слышала, как Пожирательница пробормотала что-то вроде «нет, черт возьми, не позволю», прежде чем снова затихла. Ужасный ребенок. Гермиона сосредоточилась. Она вспомнила недавнюю битву за Хогвартс, и как Рон неуклюже, но вполне успешно открыл Тайную комнату. Она вспомнила звуки, которые он издавал, и, наконец, все поняла. Не нужно было никаких длинных предложений, или особого мастерства языка. Только лишь одно-единственное слово, чтобы открыть дверь. — Ох! Ты здесь, чтобы вздремнуть или открыть забытую Мерлином дверь? — снова возмутилась Беллатрикс с еще большим негодованием. — Я думала! — отрезала Гермиона и открыла глаза, уставившись прямо на сердитую Беллатрикс. — Думала? О чем ты думала? Ты можешь открыть чертову дверь или нет? — Нет, если ты будешь постоянно жужжать мне в ухо! Ей не нужно было смотреть на ведьму, чтобы понять и ощутить темный взгляд, способный разрезать сталь на части, но Гермиона проигнорировала Пожирательницу, сосредоточившись вновь на задаче. Гермиона глубоко вздохнула, указав палочкой прямо на дверь. И произнесла мягким странным шипением одно лишь слово на змеином языке: — Откройся. На долю секунды Гермиона испугалась, что ничего не сработало, и они обе задержали дыхание, а потом… Клац. Звук открывшейся двери как будто снял камень с души, и Гермиона засияла от гордости. Откровенно говоря, слишком много она заботилась о том, чтобы произвести впечатление на Беллатрикс. Как бы то ни было, долго так стоять она не могла. Она хотела увидеть больше и показать ведьме, что она смогла открыть для них. — Теперь ты видишь? Ничего сложного! У меня получилось с первой попытки. На самом деле все оказалось проще, чем я думала, — радостно заявила Гермиона и потянулась, чтобы распахнуть дверь. — Не надо! Гермиона вскрикнула, когда Беллатрикс схватила ее за ворот рубашки и оттащила назад, прежде чем гриффиндорка даже успела заглянуть в комнату. Она пошатнулась, пытаясь сохранить равновесие, в то время как Пожирательница бросилась вперед перед ней, все так же одной рукой держа за ворот. Гнев и негодование мгновенно затопили чувства Гермионы. — Не могла бы ты отпустить меня? — начала она. — Если ты так хотела пойти первой, могла бы просто сказать мне, а не нападать… — Я не нападала на тебя, глупая девчонка! — зарычала Беллатрикс. — Я защищала тебя! Гермиона быстро заморгала в ответ на слова ведьмы. Только теперь она заметила, как женщина смотрела прямо в комнату, держа палочку наготове, замерев в защитной позе. Беллатрикс еще сильнее сжала ворот рубашки, в любую секунду готовая, если понадобится, отбросить Гермиону назад. — О, — произнесла Гермиона. Она сделала это… Чтобы защитить меня. Беллатрикс, которая уже несколько секунд настороженно всматривалась во мрак комнаты, взглянула через плечо и заметила выражение лица Гермионы. Она резко отпустила ее и выпрямилась, плотно сжав зубы. — Что? — выдохнула ведьма, когда Гермиона почти с благоговением уставилась на нее. — Ты защищала меня, — напряженно произнесла она, от чего Беллатрикс скривилась. — Нет… Я не имела ввиду… Я только лишь не хотела, чтобы ты убилась как последняя идиотка! Мне могло бы снова пригодиться твое знание змеиного, и я не могу позволить тебе расстаться с жизнью. Я не защищала тебя, — огрызнулась Беллатрикс, пытаясь что-то доказать Гермионе. — Ты сама это сказала, — отметила Гермиона, и ведьма снова поморщилась. Пожирательница облизнула губы, пока они смотрели друг на друга, а затем гриффиндорка довольно ухмыльнулась. Большая плохая Пожирательница смерти выскочила вперед, словно героиня, мчавшаяся на помощь к девице в беде. О, она никогда не даст Беллатрикс забыть об этом. — О, ладно, что если и так? Просто рефлекс, потому что какая-то идиотка чуть ли не залетела в комнату, зачарованную самым темным волшебником всех времен… И прекрати так ухмыляться, ты, между прочим, смотришь на самую опасную ведьму всех времен! — зарычала Беллатрикс, когда Гермиона еще больше расплылась в улыбке. Гермиона просто подняла руки в капитуляции и состроила невинное выражение лица, от чего Беллатрикс чуть не взвыла. Пожирательница развернулась с яростным рычанием и буквально протопала в открытую комнату, не оглядываясь. Гермиона последовала за ней, отчаянно пытаясь подавить улыбку. Она чуть не врезалась в женщину, едва сумев ступить три шага, и резко затормозила, чтобы не наткнуться на замершую Беллатрикс. Почему она не двигалась и на что смотрела? Одолеваемая любопытством, Гермиона осторожно обошла ведьму и сразу поняла, что комната была пустой. Нет, не пустой. Почти пустой. В середине комнаты стоял простой мраморный пьедестал, на котором стояла черно-белая фотография в элегантной рамке. — Это оно? — произнесла Беллатрикс, ее голос отозвался эхом в комнате. Реакция женщины была не совсем ясной, нельзя было разобрать ни радости, ни разочарования. Гермиона ничего не смогла уловить в голосе, но осторожно ступила следом за ведьмой, когда та кинулась к пьедесталу, от чего темные кудри забавно дернулись. Что-то в этой ситуации не нравилось Гермионе. После долгих лет общения с диковинной таинственной магией и всего, что с ней связано, она особенно прислушивалась к своему шестому чувству. Она больше не хотела оставаться в этой комнате. Человек был убит здесь. Ужасным особенным проклятьем. И разве эта фотография должна была быть самой ценной вещью для Беллатрикс? У Гермионы пошли мурашки по телу от мрачной комнаты, и чувство ей было подозрительно знакомым. И затем она заметила выражение лица Беллатрикс. Женщина подняла рамку с фотографией, держа ее обеими руками, глядя на нее самым странным взглядом. — Что это? — спросила Гермиона. Беллатрикс дернула головой от внезапности вопроса, однако не отвела взгляд от фотографии в руках. — Фото из моего детства, — отстраненно ответила ведьма. — Я… Я любила эту фотографию. От напряженности в голосе Гермиона насторожилась еще больше. Что-то здесь не так. — Но это не самое ценное, просто глупое фото, сделанное в конце дня… И это… И я здесь не совсем такая, какой была в молодости, — быстро добавила Беллатрикс разочарованным голосом. Ничего хорошего. Любопытство взяло верх, и Гермиона посмотрела через плечо Пожирательницы смерти, чтобы рассмотреть странную фотографию. Она ахнула и чуть не отступила. Это была фотография Друэллы Джиневры Блэк, обнимающей обеими руками очень молодую Нарциссу и Андромеду. Обе девочки выглядели до ужаса испуганными, они смотрели на последнего человека на фотографии. Беллатрикс. Это могла быть только она; даже в детской одежде ее можно было узнать сразу, как и всю известную семью. И она плакала. Плакала с улыбкой на лице. Ее маленькие черные глаза были дикими, безумными, полными огня, о котором Гермиона уже успела позабыть. Девочка, казалось, могла в любую секунду расхохотаться сквозь слезы. Мать и сестры отступили от нее в сторону, испуганные, от чего Гермионе стало еще хуже. В ту самую секунду, как она взглянула на это фото, она поняла, что за ужасное, холодное чувство наполняло комнату, и она знала причину. — Это крестраж, — в ужасе выдохнула Гермиона и чуть не сломала нос об локоть ведьмы, мгновенно развернувшейся в ее сторону. Хорошие рефлексы помогли ей сохранить нос в целостности. — Что ты только что сказала? — громко потребовала Беллатрикс грубым голосом, сжимая проклятую фотографию в одной руке, а палочку в другой. Она широко распахнула глаза. — Это… Беллатрикс, я… — Что ты сказала? — зашипела ведьма. Вероятно, ведьма знала значение слова, но Гермиона не была уверена, хорошо ли это было для нее. Темные распахнутые глаза казались дикими, но не так, как на фотографии. Они были полны страха, редко встречавшегося у Пожирательницы смерти. — Беллатрикс… Я думаю, Сам-Знаешь-Кто заставил тебя создать крестраж, — осторожно произнесла Гермиона. Она с трудом сглотнула, когда Беллатрикс резко отступила, словно от удара в лицо. Да, ведьма определенно понимала, о чем идет речь, и Гермионе не понравилось то, насколько потемнело лицо Беллатрикс. — Это то самое ужасное заклинание, о котором ты говорила, и причина, по которой он заставил тебя убить того человека. Не ради подтверждения твоей преданности, а чтобы забрать что-то у тебя. Когда он говорил о самой ценной вещи для тебя, он не имел в виду фотографию, — пробормотала Гермиона нервным тоном, понимая опасность этой информации. — Он говорил о твоей душе. — Я знаю, что значит чертов крестраж! — зарычала в ответ на ее нервозность женщина, заставляя Гермиону побледнеть. Хорошо, да, Гермиона предполагала это, но нервы есть нервы, иногда их сложно держать под контролем. Пожирательница тяжело дышала сквозь сжатые зубы, словно дикий зверь. Она перевела взгляд с Гермионы на фотографию в подрагивающих руках. Волан-де-Морт заставил ее не просто убить человека… Но и разорвать душу. Это так неправильно… Сочувствие перекрыло страх в Гермионе, нараставший от их нового открытия. Сейчас она была в этом полностью уверена; она в секунду признала крестраж, этот озноб по телу и холод, наполнявший комнату, не оставлял сомнений. Вот почему он так настаивал на убийстве. Если он считал Беллатрикс нестабильной и непредсказуемой, ему понадобился бы рычаг управления. Волан-де-Морт не блефовал, и они все это понимали. И Волан-де-Морт верил, что душа есть самое ценное для Беллатрикс. Так же, как и при создании собственных крестражей, он взял у Беллатрикс что-то дорогое из ее прошлого и поместил туда частицу души. Наблюдая за Беллатрикс, Гермиона поняла ход мыслей темного волшебника. Она вспомнила их разговор; ярость, с которой Беллатрикс объясняла неправильность убийства и его последствия для убийцы. Она, наконец, поняла, почему Пожирательница могла временами быть бессердечной, холодной и злой словно черт, почему она могла пытать и калечить, и в то же время по возможности избегала убийства. Душа была ценна для ведьмы, настолько ценной, что она отказывалась убивать даже тогда, когда остальные вокруг делали это без задней мысли, даже тогда, когда сам Темный Лорд приказал ей. И Волан-де-Морт сделал самое ужасное с этой ценностью; он разорвал ее пополам. Тишина наполняла комнату. Гермиона не знала, что сделать или сказать. Она хотела утешить Беллатрикс, но разве это возможно? Что вообще можно сказать в подобной ситуации? Ужасно и так неправильно. Беллатрикс уставилась вниз на крестраж в пугающем сочетании опустошения и печали на ее лице. — Раньше я была счастливой на этой фотографии, — мягко произнесла она хриплым голосом. У Гермионы сжалось сердце от осознания, что ведьма была на грани от слез. — Мы все были. Моя мать обнимала всех нас, и мы улыбались. Это была одна из немногих фотографий, где мы искренне улыбались. И теперь… — голос ведьмы сорвался от непереносимых чувств. — И теперь они смотрят на меня с отвращением и страхом. И они должны. Я словно… Словно сошла с ума. — Ты не сошла с ума, — решительно сказала Гермиона, но Беллатрикс только сжала зубы и усилила хватку на чудовищной фотографии. Она излучала спокойствие перед бурей, и Гермиона отчаянно пыталась понять, что нужно сделать, чтобы изменить ситуацию, чтобы хоть как-то облегчить тот огромный вес, который лег на плечи Беллатрикс. Она уже шагнула к ведьме, несмотря на то, что решение было не совсем разумным, и открыла рот, чтобы попытаться утешить всеми возможными способами, когда заметила что-то еще на пьедестале, незамеченное отвлеченной на фотографию ведьмой. — Что это? — спросила Гермиона. Беллатрикс даже не среагировала. Она была поглощена вещью в ее руках, и Гермиона закусила губу, прежде чем быстро подойти к пьедесталу. Отвлечение всегда помогает, не так ли? Там был маленький сложенный лист бумаги, и Гермиона заколебалась, прежде чем поднять его. Она осторожно развернула оторванный с самого края лист и начала его читать, в то время как Беллатрикс все еще стояла в пугающей тишине. Взгляд гриффиндорки пробежался по заглавию в начале бумаги, и кровь ее вскипела в жилах, когда она разобрала написанное минутой спустя. Это была вырванная страница из книги, и слова Эликсир Преданности были выведены жирным шрифтом на самом верху. Этот… Этот ублюдок! — Я знала! — воскликнула Гермиона и с нетерпением развернулась к женщине с этой информацией, словно она могла как-то утешить. — Я знала, что ты не безумна, взгляни на это, Беллатрикс… Она оборвала речь и замерла при виде ведьмы. Женщина сгорбилась над крестражем. Слезы катились по ее лицу, от чего на стекле в углу фотографии образовалась влага. Она дрожала, и Гермиона никогда еще в своей жизни не видела кого-то до такой степени опустошённого, в особенности Беллатрикс, которая всегда казалась настолько сильной и непробиваемой, настолько гордой и высокомерной, что подобное зрелище было просто немыслимым. Для женщины это было слишком. Человек, которого она боготворила, ради которого пожертвовала всем, во имя которого совершала ужасные поступки, заставил совершить ее такое отвратительное насилие над собой, чтобы суметь ее контролировать в безумном состоянии, в которое он даже сам не верил, в которое он сам ее потом толкал. У Гермионы разрывалось сердце, и она была в отчаянии от того, что не знала, как забрать эту боль. — Это то, на что мы охотились, ну, знаешь… Крестраж. Беллатрикс вздрогнула от слова, и Гермиона двинулась вперед. — Это то, что мы делали в Тайной комнате. Нам нужен был клык Василиска, чтобы уничтожить один. Это был его глубочайший, самый охраняемый секрет, о котором никто не знал. В этом был его секрет бессмертия, он считал, что только он может существовать вечно… — мягко произнесла Гермиона, сжимаясь внутри от вида дрожащей и едва сдерживающей всхлипывания Беллатрикс. Она даже не была уверена, что женщина вообще слушает. — Но он… Ты действительно была его самым преданным последователем, мы все это знали. Ты была лучшей, ты была, вероятно, единственным человеком, от потери которого он бы горевал, — произнесла Гермиона в слабой попытке утешить Пожирательницу смерти, даже не веря в сказанное. — Может быть, он сделал крестраж, ну, ты знаешь, на всякий случай. Беллатрикс взорвалась. — Чушь собачья! — взревела она, резко выпрямившись. Она развернулась к Гермионе с ужасающим диким взглядом на лице и яростью, плескающейся в бездонных черных глазах. Гермиона замерла, испытав чувство дежавю, будто она снова вернулась на пол в Малфой Мэнор с Беллатрикс, нависающей над ней. — Чушь! — снова высоким тоном выкрикнула ведьма. — Это все чушь! Все, что он говорил мне, все, что я делала для него! Он не заботился обо мне, и ему было бы плевать, даже если бы я сдохла! Он бы просто снова использовал меня, воспользовавшись этой штукой! Беллатрикс швырнула крестраж в глубь комнаты, прямо в самую дальнюю стену, но он всего лишь стукнулся и упал на пол, совершенно неповрежденный, от чего Гермиона напряглась. — Все в моей жизни, все, кого я любила, все, кому я когда-либо доверяла были не больше, чем грязными лжецами! Все, все вы полны дерьма! Даже мой дорогой Темный Лорд был просто лживым мешком дерьма! Я делала все для него! Пятнадцать лет в Азкабане я была для него! Хуже всего то, что ему не нужно было разрывать мою душу на части, ведь она уже принадлежала ему! — кричала Беллатрикс на грани от истерики. — Мои родные сестры, они обе предали меня, несмотря ни на что, несмотря на то, что я защищала их! И знаешь что? Этот ублюдок… Волан-де-Морт ошибался! — выплюнула Беллатрикс, и у Гермионы расширились глаза от того, как ведьма говорила о темном волшебнике. Беллатрикс была действительно расстроена. Она перестала горевать, она больше не скорбела, теперь при упоминании имени своего падшего Мастера голос ведьмы наполнялся отвращением. Гермиона подумала, что все шло к этому довольно давно, однако до этого момента Пожирательница пыталась задушить чувство обиды, прорастающее в глубине души, и теперь оно прорвалось наружу. Беллатрикс больше не могла терпеть. — Он ошибался! Они были самыми дорогими во всем мире для меня! Моя семья, моя кровь! Я бы умерла за них, я бы убила за них! Все, что у меня оставалось, была моя душа, и я бы порвала бы ее на части ради них, ради него, но он просто взял и бросил мне это в лицо! Я ненавижу его! Я ненавижу его, ненавижу всех за это! Я никогда не прощу его, никого из них! Никогда! — Белла… Ох, Беллатрикс, мне так жаль, — отчаянно произнесла Гермиона, что было ошибкой. Это перенаправило гнев Беллатрикс в ее сторону. Не имея никого другого рядом, чтобы спустить свою боль, ведьма переключилась на нее. — И ты… — прошипела Беллатрикс, сделав грозный шаг по направлению к Гермионе, которая рефлекторно отступила. — Ты не лучше остальных! Ты думаешь, что ты такая хорошая, но ты здесь, трахаешься с той, кто убила всех твоих драгоценных дружков! — воскликнула Беллатрикс и громко засмеялась, глядя на Гермиону. Она попыталась сдержать внезапную волну боли и гнева в груди. Она не в себе. Она просто пытается справиться с этим так, как умеет. Не позволяй ей ранить тебя. Проще сказать, чем сделать. — Не надо, — начала предупреждать Гермиона дрожащим голосом. — Я знаю, что ты сейчас расстроена… Беллатрикс поджала губу то ли в насмешке, то ли в попытке зарычать. Ей не хотелось утешения, она не хотела поддержки, она хотела лишь причинить кому-то боль, и Гермиона просто оказалась не в том месте не в то время. И Боже, ведьма все еще была мастером в этом. — Ты ничего не знаешь! Ты думаешь, что знаешь все, но ты не знаешь, черт возьми! Ты не знаешь, что значит быть действительно преданной всеми близкими людьми, ты не имеешь никакого понятия о том, каково это, что я потеряла, от чего я отказалась ради людей, которые продали мою душу ради собственной выгоды! И ты такая же, как и все они… Ты ничто, просто мелкая мерзкая грязнокровка, — яростно произнесла Беллатрикс. Этот тон голоса, эта огромная ненависть вернулись в полную силу. Вся привязанность и человечность мигом исчезли. И хотя Гермиона понимала, почему так происходит, она все еще тяжело воспринимала это, словно кто-то ударил ее в солнечное сплетение. Боль и гнев пронзили ее грудь, а глаза наполнились горячими слезами. Пожирательница среагировала на слезы, будто акула на кровь. — Оу, мелкая грязь плачет? — насмешливо пробормотала Беллатрикс. — Правда колет ей глаза, не так ли? Всегда так было, и всегда так будет! Ты такая же, как и все они, отвратительная шлюха, пытающаяся урвать себе кусок от меня. Они как будто вернулись в Хогвартс. Беллатрикс буквально загоняла ее в угол в темном коридоре. — Прекрати, — выдохнула Гермиона, сжимая кулаки. Она забыла, как ведьма может ранить. Она забыла, насколько хороша Беллатрикс, когда бьет ниже пояса, когда метит в самую уязвимую точку. — Что-то не так, малышка? Я думала, тебе нравится, когда я обращаюсь с тобой так! Давай, кончи прямо сейчас, разве ты здесь не за этим? Очередная сука, желающая урвать кусок от меня! Слишком тяжело для трусливого львенка вернуться назад к друзьям, которые отвернулись, предали тебя так же, как мои дорогие сестры, и поэтому ты прыгнула в мою постель, прячась от всего, в очередной раз доказывая, что не так уж ты и хороша, — сладко произнесла Беллатрикс, залезая глубже под кожу, нанося смертельные раны. У нее получалось. Сердце пульсировало от неумолимой боли, от чего кровь стучала в голове. — Заткнись! — на выдохе закричала Гермиона. — Просто прекрати это! Беллатрикс лишь захихикала. Гермиона будто бы снова обрела маховик времени. Внезапно они вернулись на месяцы назад. Я ненавижу ее. Я ненавижу, ненавижу, ненавижу ее. Повторяла яростно она в голове, от чего горло сдавило. Она боролась за свой здравый рассудок всеми возможными способами. Она расстроена. Ей больно, ей очень больно. Не позволяй ей добраться до тебя. Просто прекрати это немедленно. Не подливай масла в огонь. А иначе они просто сгорят в этой злобе, как было уже десятки раз до этого. Гермиона глубоко вздохнула, чтобы остановить поток слез и гнева, а затем заговорила. — Мне жаль, что он предал тебя, мне жаль, что твои сестры предали тебя, мне жаль, что есть этот крестраж, но от того, что ты вымещаешь всю боль на мне, ничего не изменится, — медленно произнесла она, игнорируя собственную душевную боль. Последние несколько недель лишь сделали яд Беллатрикс токсичней. Спустя столько времени, как она наблюдала за другой, человечной стороной женщины, вернуться к тому, с чего они начинали, было ужасно, и, черт возьми, Гермиона не может позволить этому случиться. Слишком больно. Беллатрикс явно не ожидала спокойного ответа гриффиндорки, и она определенно не желала ничего слышать обо всем этом. Пожирательница сощурилась, излучая отвращение и ярость. Она открыла рот, чтобы снова напасть. — Но я здесь для тебя. Беллатрикс замерла. — И не имеет значения, как сильно ты кричишь на меня, ничего не изменится. Они ушли, отвернулись от тебя, но я не стану. Меня не волнует, если ты вновь возненавидишь меня, если ты никогда не остановишься, и меня не волнует, веришь ли ты в это. Если нет никого, кто был бы здесь для тебя, тогда я буду, — решительно закончила Гермиона. Ей хотелось кричать в ответ, драться и плакать, но это бы никому не помогло. Это была, возможно, единственная в мире вещь, которую она могла произнести и шокировать Беллатрикс настолько, чтобы она удержала шквал ярости, выходящую из-под контроля. Женщина сделала шаг назад. Она изучала девушку сверкающими глазами, а затем попыталась продолжить нападки. — Закрой свой рот, грязнокровка. Хватит нести это дерьмо, — выплюнула Беллатрикс, но ее голос был высоким, отчаянным и, как показалось Гермионе, испуганным. Если она не могла разрушить все с помощью ярости и ненависти, ведьме пришлось бы столкнуться со своей болью лицом к лицу, и она точно никогда этого не хотела. Гермиона видела, как снова возводятся барьеры, и Беллатрикс убегала от того, чего не в силах была понять. От сочувствия. — Я серьезно… — Я сказала, заткнись! Я знаю, что ты пытаешься сделать, но я не куплюсь на это, слышишь меня? Ты лгунья, как и все они, и я не нуждаюсь в тебе, или в ком-либо еще здесь для меня! — кричала Беллатрикс с тяжело вздымающимся корсетом. — Особенно не в такой жалкой суке! Выдохни сквозь боль. Перенеси это, как истинная гриффиндорка, будь сильной. — Как я уже сказала, тебе не нужно верить мне. Однажды я сказала тебе, что имела в виду то, что сказала, и доказала это, вернувшись к тебе, и сделаю это снова. Нравится тебе это, или нет, но я единственная, кого ты оставила здесь, и пока ты действительно не прогонишь меня, я буду здесь для тебя, пока не закончится то, что мы здесь с тобой начали. Гермиона ожидала, что Беллатрикс начнет кричать, орать и снова издеваться над ней, спорить и дразнить ее, может даже потянется за палочкой, но ничего из этого не случилось. Вместо этого ведьма отшатнулась, ошарашенная словами Гермионы. Я серьезно. Не позволю всему, что произошло в эти последние месяцы, кануть в лету, даже если нужно, чтобы я была с ней в самый уязвимый момент. Даже если она причинит мне адскую боль. Была длинная напряженная тишина. — Убирайся, — прошептала Беллатрикс. Слезы текли по ее лицу, а нижняя губа дрожала. — Просто… Убирайся. Гермиона колебалась, и Беллатрикс зашипела сквозь сжатые зубы: — Убирайся! Просто убирайся, убирайся, убирайся, ВОН ОТСЮДА! Голос женщины поднялся до крика, и Гермиона мудро решила подчиниться, когда Беллатрикс взмахом палочки разнесла пьедестал на кусочки. Да, пора идти. Гермиона проскочила мимо Беллатрикс с достоинством, на которое была только способна в тот момент. Она слышала, как женщина начала кричать ужасным скорбным голосом у нее за спиной, как тогда, когда она потеряла Волан-де-Морта. И она потеряла его снова, только в ином смысле. Гермиона услышала взрывы и треск заклинаний, звучащих позади нее. Беллатрикс впала в беспомощную ярость, направив ее на крестраж, лежащий в углу темной комнаты. Она могла лишь захлопнуть дверь за собой и сбежать в коридор, где все еще можно было расслышать звуки хаоса, от которых кровь застывала в жилах. Крики раненой Беллатрикс заставляли что-то сжиматься внутри, и она влетела в хозяйскую спальню, захлопнув за собой еще одну дверь. Этого было недостаточно. Она бросила оглушающие чары, чтобы заглушить звуки, но даже тогда до нее время от времени долетали неразборчивые вскрики. Гермиона прислонилась лбом к двери и несколько раз глубоко вдохнула, чтобы успокоиться. Что я творю? Недоумевала она, сражаясь с таким знакомым страхом, что Беллатрикс снова слетела с катушек. Я должна уйти. Я должна бежать отсюда, прежде чем у нее щелкнет что-то в голове, и она придет за мной… Но она этого не сделала. Она не станет. Я знаю, что не станет. Возможно, она не сильно изменилась, но она могла сделать со мной что угодно там. Вместо этого, она направила палочку на пьедестал. Она больше не хочет причинять мне боль. И она… Она пыталась защитить меня совсем недавно. Мне все равно, что она сказала, она пыталась уберечь меня, держать в безопасности. Она заботится обо мне. Озарение вдруг накрыло сознание Гермионы, от чего она замерла на середине вдоха. Вероятно, это была правда. Если бы она прислушалась к голосу своей обожаемой логики, любимой рациональности, если бы села и все бы обдумала как следует, она бы не смогла отрицать эту истину. Беллатрикс заботилась о ней. Как много и почему не имело значения, ведь слово «забота» и Беллатрикс никогда не появлялись в одном предложении, не считая сестер, и это шокировало. Ошеломляло настолько, что было крайне трудно поверить. И внезапно Гермиона осознала еще одну, гораздо более поразительную вещь. — Я тоже забочусь о ней… Гермиона подняла голову и уставилась на дверь, смотря в никуда, ошеломленная осознанием. Не то чтобы она совсем раньше этого не замечала. В последнее время она все больше ощущала, что это запретное влечение превращается в чувства иного рода, но они обе непреклонно игнорировали реальность слишком долго, и теперь, наконец, пришлось столкнуться с этими шокирующими фактами. После этого маленького эпизода не было смысла это игнорировать. Появился путь к стальному, усиленно охраняемому сердцу Беллатрикс, и Гермиона, видимо, обнаружила его, ведь прямо в тот момент дом дрожал от ярости ведьмы, а не тело гриффиндорки. Я не могу поверить. Я не могу в это поверить. Как я могу заботиться о Беллатрикс, мать ее, Лестрейндж? Как? Но так оно и есть! Оставаться здесь на протяжении стольких дней… Дело не только в избегании Гарри и Рона, или, прости Господи, в сексе! Я была здесь с ней неделями! Я сказала ей, что буду с ней, для нее, до самого конца… До момента, пока она сама меня не прогонит. Отлично. Просто потрясающе. Дом загрохотал от особенно злобного заклинания, от чего Гермиона подпрыгнула, отвлекшись от размышлений, а потом прислонилась к стене головой в разочаровании. Неизвестно, насколько еще хватит Беллатрикс, и у нее не было никаких идей, как можно было помочь женщине. Лучше всего оставить ее. Гермиона вздохнула и сделала то, что сделал бы любой разумный человек, утомленный и поглощенный своими мыслями. Она вошла в ванную, чтобы принять душ. Примерно спустя час Гермиона вышла после долгого горячего душа и рухнула на кровать лицом в подушки. Они так сильно пахли Беллатрикс, ароматами сосен и ведьмовского шампуня. Гермиона вдыхала медленно и глубоко. Ее мучило понимание того, насколько она стала зависима от этого запаха. Дом перестал трястись. Она лежала голая на кровати, перегревшись в душе, где пыталась выжечь кипятком все скопившееся за последние часы. И к чему мы пришли? Дверь внезапно заскрипела, от чего она мгновенно напряглась, но не подняла головы и не потянулась, чтобы укрыть себя. Зачем беспокоиться? Беллатрикс уже все видела раньше, и не единожды. В любом случае, гриффиндорка была слишком напряженной, чтобы двигаться. Не говоря уже о том, что она бы выглядела слишком слабой и уязвимой, а это было последнее, что она хотела бы продемонстрировать Беллатрикс прямо сейчас. Ладно, хорошо, да, она понимала, почему Пожирательница сорвалась на ней, но она не хотела оправдывать ее, и она не хотела играть в эти игры, притворяясь, будто бы ничего не произошло. Прямо сейчас, по крайней мере. Гермиона без сомнения знала, что она ни на секунду не позволит им вернуться к тем отношениям, которые у них были месяцами ранее. Если Беллатрикс снова атакует ее, если сделает это, если Беллатрикс еще хоть раз попробует причинить ей физический или эмоциональный урон, тогда Гермиона уйдет, уйдет, непременно уйдет. Она понимала, что между ними происходило что-то нездоровое, что-то неправильное. Однако оставаться с этой женщиной рядом не то же самое, что быть безвольной тряпкой, позволяющей делать с собой, что в голову взбредет. Она услышала, как ведьма выдвинула ящик, что-то бросила в него, от чего был громкий стук, а затем захлопнула. Вероятно, Беллатрикс испустила последний гнев на крестраж. Гермиона не была уверена, что женщина знала о крестражах столько же, сколько она и ее друзья, но даже если она и не знала, все равно крестражи были почти неуязвимы. Через несколько секунд Гермиона ощутила, как постель прогнулась под весом женщины, и она подумала, не собирается ли ведьма начать второй раунд. Она не шелохнулась, уткнувшись в подушки, однако спустя несколько мгновений не выдержала недостатка воздуха и повернула голову набок. Беллатрикс смотрела на нее с поджатыми губами и непонятным меланхоличным выражением на лице. Гермиона разрывалась между сочувствием и негодованием. У Беллатрикс опухли глаза, но когда она заговорила хриплым от криков голосом, они засверкали от невысказанных эмоций. — Сивый, — произнесла ведьма. Гермиона растерялась. — Ты спросила меня, кого я убила, я убила Фенрира Сивого, — добавила Беллатрикс. Гермиона открыла в недоумении рот, а потом ощутила легкое раздражение от расплывчатости слов Пожирательницы, но следующими словами женщина добила ее окончательно. — Я убила его из-за тебя, — прямо заявила Беллатрикс, от чего Гермиона резко закрыла рот. — Когда ты вернулась за мной, даже после того, как моя собственная сестра предала меня, даже после того, что я сделала с тобой, сколько боли причинила, я подумала, что ты должна быть самым глупым человеком, которого я когда-либо встречала, но ты единственная, кого я когда-либо знала, кто не лгал мне, кто верил в собственные слова, кто доказал их. Возможно, я не соглашаюсь с ними, но ты хотя бы отстояла их, в отличие от остальных. Ты была… Ты одна из самых сильных людей, которых я когда-либо встречала. У Гермионы расширились глаза. Она на собственном опыте знала, что пытаться определить настроение ведьмы бесполезно после их небольшого фиаско, что случилось в той комнате, но последнее, что она ожидала от женщины, так это упоминания случая в Малфой Мэноре, более неожиданным было то, что именно произнесла ведьма, что она вообще заговорила о той битве. Это была самая искренняя похвала от Беллатрикс за все время, и в тот момент, когда она поняла, что женщина не насмехается, и даже не шутит, она почти пропустила все то, что Пожирательница сказала после. — Все это время я пыталась сломать тебя, но ты даже не согнулась. И увидеть это… Как этот недостойный ублюдок своими когтями трогает тебя… Я впала в ярость, — сказала Беллатрикс, поражая Гермиону мягкостью тона. — Как он посмел напасть на тебя со спины, как трус? Как он смел вести себя так надменно, когда ты стоишь дороже их всех? Жалкая грязнокровка… Оказалась лучше, чем любой чистокровный, которого я когда-либо знала, даже лучше моей собственной крови и плоти. В этот момент она не могла даже поверить в слова, что звучали из уст Пожирательницы смерти. Ведьма ударилась обо что-то головой в приступе ярости? Вероятно, потому что не было никакого другого объяснения тому, почему она признавалась во всем этом Гермионе, признавалась так легко, так медленно, рассказывая каждую свою мысль и чувства в том бою, как она ощущала себя тогда по отношению к Гермионе. Однако она была здесь, открывая душу, словно делала это уже с тысячу раз. Не говоря уже о том, что она только что заявила, что Гермиона, так называемая грязь и пыль у ее ног, была лучше, чем ее заносчивая чистокровная семья. Нереально. Такое было возможно лишь в сказках и сладких снах. И по горечи в голосе Беллатрикс можно было понять, что она была как никогда серьезна. Гермиона безошибочно определяла этот пылкий взгляд у ведьмы. Она могла лишь смотреть и слушать в полном неверии. — Когда я оттащила его от тебя, я хотела причинить ему боль, сотворить с ним что-то, чего не делала ни с кем раньше, — яростно сказала Беллатрикс. — Но потом я увидела тебя там, с разорванным горлом… — женщина выдохнула, она внезапно замялась, будто не совсем помнит. — Ты изо всех сил старалась вдохнуть, истекая кровью. Было так много крови. И вдруг меня перестало волновать, была ли эта кровь грязнокровки, или же чистокровного, все, что меня волновало, это то, что там была твоя кровь по всему полу. Я думала, что ты умрешь. И в тот момент я возненавидела его всеми фибрами души. И я убила его. Я убила его не для того, чтобы защитить тебя, или спасти. Я убила его потому, что подумала, что он убил тебя, и я не могла это вынести. Беллатрикс, наконец, посмотрела на нее. Изумленные карие глаза встретились с прикрытыми черными. — Когда я подумала, что ты умираешь, и я ничего не могу поделать с этим… Я была в ужасе, — прошептала Беллатрикс, и внезапно Гермиона не смогла даже сглотнуть. Подобное признание от Беллатрикс было чем-то, о чем она даже не смела мечтать, чего не ожидала услышать, и теперь она не могла думать ни о чем, кроме затуманенных глаз напротив. К сожалению, Беллатрикс отстранилась, вздохнув, а затем уставилась в потолок. — Тогда я не знала почему. Я до сих пор не уверена, что знаю, — продолжала ведьма слишком быстро, чтобы это могло быть правдой. — Но я знаю точно одну вещь. Пожирательница заколебалась и скривилась так, будто не могла поверить в то, что собиралась сказать, и снова посмотрела Гермионе в глаза. — Мне жаль. Гермиона в шоке выдохнула. Неужели Беллатрикс… Неужели она просто… Извинилась? Беллатрикс снова скривилась от взгляда гриффиндорки, но не взяла слов обратно. Мерлиновы штаны, она серьезно! — Мне не жаль, что я убила Сивого, и мне, вероятно, не жаль и многих других совершенных вещей, за которые, по твоему мнению, мне должно быть жаль, — подчеркнула Беллатрикс гораздо более привычным надменным тоном, и хотя Гермиона знала обо всех тех других вещах, она не могла сосредоточиться на них, потому что услышала следующие слова ведьмы. — Но за причиненную тебе боль? Я проклинаю эту невыносимую совесть, которую ты разбудила во мне, потому что я жалею обо всей боли, которую я когда-либо причинила тебе. У Гермионы просто не было слов. Она даже не могла осознать, что это на самом деле происходит. Пожирательница смерти, вероятно, понимала это, ведь, судя по ее поведению, она не ожидала какого-то ответа. В конце концов, даже будучи самой посвящённой в мысли Беллатрикс за последнее время, она понятия не имела, насколько глубоки были чувства ведьмы. Наступила долгая напряженная пауза, и Беллатрикс медленно протянула руку, позволяя Гермионе при желании остановить ее. Гермиона не сделала этого и не смогла бы, даже если бы захотела. От таких откровений Беллатрикс гриффиндорское сердце отбивало с тысячу ударов за минуту. Рука в нежном жесте убрала влажные волосы с ее лица и затолкнула за ухо. Это было самое нежное касание Беллатрикс за все время. Пальцы поглаживали кожу, и по ее спине пробежало стадо мурашек. — Откуда у тебя этот шрам за ухом? — спросила Беллатрикс. Смена темы была резкой, но Гермиона была действительно рада этому, потому что она снова обрела способность думать. — Автомобильная катастрофа, я была маленькой, — выдохнула она, лежа неподвижно, будто любое движение разрушит эту нежность. — Осколок стекла почти срезал его. Беллатрикс что-то пробормотала, кончиками пальцев прослеживая слабый шрам, даря Гермионе новую волну дрожи. Она никогда не думала, что женщина заметит этот шрам. Честно говоря, она сама почти не помнила о нем. — М-м… Я думала, возможно, это я… — ведьма убрала руку, чтобы переместить ее и медленно коснуться шеи Гермионы. — А эти? — растягивала слова Пожирательница, когда ее пальцы касались ее в том месте, где могли начинаться только длинные шрамы от плетки, украшавшие всю ее спину. Эти шрамы всегда были крайне чувствительны, но сейчас они будто проводили ток под прикосновениями Беллатрикс. Конечно же, Беллатрикс должна была знать, откуда у нее эти шрамы. Она не понимала, чего добивалась женщина, но все равно ответила прохладным тоном. — Это была ты, — сказала Гермиона, не в силах скрыть горечь в голосе. Теперь она не могла смотреть на женщину без напряжения в шее, поэтому уставилась в стену, разрываясь между болью и желанием. Она хотела оттолкнуть от себя руку, но прошлые слова Пожирательницы ослабили ее. Беллатрикс провела рукой вдоль спины. — Да, это была я, не так ли? — пробормотала женщина. — Я вспомнила сейчас… Тогда я была ослеплена такой огромной яростью, что я почти забыла… И я обрушила ее всю на тебя… Гермиона поджала губы, когда перед глазами пронеслись воспоминания об ужасной агонии, и она почти разозлилась снова, когда почувствовала, как мягкие губы прижались к одной из длинных изогнутых линий на ее спине, прямо к чувствительному месту между лопатками. У нее перехватило дыхание от ощущения на теле мягких теплых губ Беллатрикс. Она громко захныкала и слегка выгнулась, когда Пожирательница медленно провела губами вдоль всего шрама. Ой! Что она…? Беллатрикс расположила руки по обе стороны от Гермионы, чтобы нависать над ее обнаженным телом, а затем ведьма начала целовать шрамы до тех пор, пока ее губы не достигли ямочек у основания позвоночника, так же одарив их поцелуем. К этому моменту Гермиона уже хаотично вздыхала, все мысли о гневе и обиде испарились в попытках не сжимать судорожно простынь, и она не могла протестовать, когда Беллатрикс схватила ее за плечо и развернула на пылающую спину. — Беллатрикс, — смущенно произнесла она. Она была такой жалкой. Почему Беллатрикс имела такую силу над ней? Подобные извинения были совсем не в репертуаре ведьмы. Оказалось, что она ошибалась, и эти извинения были словно оружие массового поражения, разработанное специально для уничтожения силы воли гриффиндорки. Справедливости ради, это, вероятно, не сработало бы, если б она, черт возьми, не лежала бы там полностью голой. Идиотка. — Как насчет этих? — произнесла Беллатрикс в уголок ее губ, поддразнивая легким поцелуем, а затем скользнула вниз, когда Гермиона инстинктивно попыталась поцеловать эти соблазнительные губы. Чертова дьяволица. Женщина с вороными волосами коснулась кончиками пальцев кривых шрамов на шее гриффиндорки. Она не знала, во что играла женщина, но в этот момент она была готова покорно проиграть. — Сивый, — выдохнула Гермиона и снова хныкнула, когда Беллатрикс зарычала, целуя шрамы с жаром, словно она ненавидела всего лишь мысль о том, как брюнетка получила их, будто она могла стереть их губами. От этих действий в груди словно разрастался шар тепла. Гермиона дрожала, изо всех сил пытаясь держать руки при себе, когда Беллатрикс прикусила ее плечо. Пожирательница сжала пальцами ее запястье и подняла руку, чтобы пройтись кончиком своего носа вдоль бицепса Гермионы, аж до сгиба ее локтя, оставляя за собой сотни мурашек на коже. Беллатрикс накрыла надпись на ее руке своим ртом, напрягшись, но при этом оставаясь в этой точке. — …а этот? — Ты, — прошептала Гермиона и почти задохнулась, когда Беллатрикс подарила этому шраму особый глубокий поцелуй. Грязнокровка. Язык очерчивал серебристые линии, врезанные в ее кожу, а большой палец вырисовывал круги на ее запястье. А потом Пожирательница начала медленно втягивать кожу с ненавистным словом, которое она давно собственноручно выгравировала холодным лезвием ножа под звуки криков Гермионы. Наконец, она поняла, что Беллатрикс продолжала извиняться перед ней. Когда женщина опустила ее руку на кровать, на надписи появился маленький синяк, похожий на сине-красный цветок. — Беллатрикс, — выдохнула Гермиона, но не получила ответа. Две руки скользнули по обе стороны, вдоль ее тела, и нос зарылся в самую глубокую впадину над ключицей, где красовался еще один шрам. — А этот? — спросила Беллатрикс тяжелым хриплым голосом. — Ты, — простонала Гермиона, уже ожидая поцелуя, которым она так наслаждалась. Все тело было словно в огне. Ей хотелось плакать; ей казалось, что она парит. Ее сжавшиеся от холода соски нуждались в необходимом внимании, но Беллатрикс спустилась вниз, отмечая нежным поцелуем каждый найденный шрам. — И здесь? — Ты. Поцелуй чуть ниже ее груди. Гермиона напрягла нижнюю часть живота в тот момент, когда женщина провела дразнящим языком прямо к центру ее пресса, вырисовывая круги у пупка, а затем Беллатрикс скользнула ниже, чем когда-либо прежде, заставляя ее напрячься всем телом. Ведьма никогда не делала этого для нее раньше. Гермиона никогда не спрашивала почему. Она думала, что Беллатрикс не особо любила женщин подобным образом, или, возможно, считала это неприятным, или что-то еще, или она была слишком высокомерной и думала, что слишком хороша, чтобы делать подобное для кого-то. Гермиону это никогда не заботило, ведь Беллатрикс вытворяла чудеса пальцами… Но теперь, когда ей представился шанс, Гермиона вдруг захотела этого больше всего на свете. И ведь речь шла о Беллатрикс, для нее это было сродни подвигу. — А как насчет этого? — зашептала женщина, глядя сверкающими глазами на Гермиону. — Ты, — рвано выдохнула Гермиона, когда Пожирательница накрыла ртом украшенную шрамом тазобедренную кость и начала посасывать кожу. Гермиона напряглась всеми мускулами, подумав на мгновение, что она попросту развалится, когда руки Беллатрикс коснулись внутренней стороны ее бедер и медленно развели ноги. Беллатрикс поцеловала чуть выше лобка, а затем остановилась, заставив гриффиндорку скулить в отчаянии. — А что насчет всего этого? — прошипела Беллатрикс, одаривая горячим воздухом ее влажные розовые складки. Сильная дрожь потрясла нервную систему Гермионы. — Пожалуйста, — умоляла она, не желая играть в эту игру, не заботясь ни о чем, кроме ощущения порочного рта прямо там, и Беллатрикс знала об этом. — Кто сделал это с тобой, малышка? — яростно потребовала ведьма, большим пальцем проводя по блестящим от влаги складками, обнажая вход перед прохладным воздухом, дразня. Гермиона ахнула, а Беллатрикс ухмыльнулась. — Кто сделал все это с тобой? Отвечай мне, Гермиона. Ее имя произнесли этим сексуальным томным голосом. — Ты! — всхлипнула Гермиона. — Все это ты, Беллатрикс… Пожалуйста! Ее наградой был язык, ныряющий прямо в ее складки, бесстрашно скользящий к открытому входу. Весь низ наполнился жаром, и Гермиона закричала. Она попыталась поднять бедра вверх, когда язык Беллатрикс коснулся клитора, но была прижата сильной рукой к простыням. Как и во всем остальном в своей жизни, ведьма безо всякой сдержанности погрузилась в Гермиону. Язык был ловким и сильным, скользя вверх-вниз, и ведьма была действительно чертовски хороша для той, кто делал подобное впервые. Гермиона сжала бедрами бледные аристократические скулы. Густые шелковистые кудри накрывали их, и она еле сдерживалась, чтобы не схватиться за эту вороную гриву, чтобы наклонить в сторону, чтобы она смогла видеть происходящее каждую секунду, но она понимала, что если отважится на это, то потянет слишком сильно, а она не могла рисковать, не могла даже представить, чтобы Пожирательница остановилась. Она стонала, наслаждаясь ощущением горячего рта Беллатрикс, извиваясь от ловкости ее языка. Беллатрикс очерчивала круги вокруг клитора, безжалостно дразня, подбираясь все ближе и ближе, но не касаясь, заставляя Гермиону срываться. — Беллатрикс… Блять! — заскулила она, и ведьма ухмыльнулась. Другие делали это раньше для Гермионы, но она никогда не ощущала себя так, никогда не чувствовала себя так хорошо. Беллатрикс была повсюду. Просто было что-то в том, как лицо Беллатрикс, мать ее, Лестрейндж зарывалось в ее складки, как женщина лизала ее так, словно она была самой прекрасной на вкус. Это заставляло ее тело дрожать. И этот проклятый язык, оскорблявший ее, обливавший бесчисленным потоком грязи, ранивший ее столько раз, теперь делал безумно приятно. Это был катарсис. Их взгляды встретились. Бездонные черные глаза сверкали, заставляя ее сердце пропустить удар. Беллатрикс внезапно втянула набухший клитор в рот, медленно посасывая этот комок нервов, выпятив при этом свою пухлую нижнюю губу, которую Гермиона так ненавидела и обожала одновременно. Она потеряла контроль. — Беллатрикс! — всхлипнула Гермиона, ее руки запутались в темных волосах ведьмы. Она сжимала в руках запутанные локоны, закричав в экстазе, когда женщина начала еще сильнее сосать слишком чувствительный клитор. Беллатрикс мурлыкнула, ухмыляясь, и бесстыдно покачала головой, надавливая и ведя языком вверх-вниз по комку нервов, при этом касаясь его губами, усиливая ощущения до предела. А потом ведьма зарычала от сильной хватки рук Гермионы в ее волосах. Как она и ожидала, женщина схватила ее за руки и отстранилась, заставив Гермиону выкрикнуть в знак протеста: — Нет, нет, не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся! — прокричала она, а потом застонала, когда Беллатрикс вновь наклонилась, чтобы слизать всю ее влагу, одновременно переплетая свои пальцы с ее, вместо того, чтобы позволить ей снова схватить за волосы. Ох. Они держались за руки. Держались за руки, пока Беллатрикс вылизывала ее. Блять. Гермиона сжала пальцы ведьмы в своих руках и заскулила, когда Беллатрикс сжала в ответ так сильно, что костяшки пальцев побелели. Заносчивый нос коснулся ее клитора, когда Беллатрикс почти въедалась в нее, заставляя корчиться и всхлипывать. Она была так, так близко, и она знала по темному взгляду, что Беллатрикс знает об этом. О, Боже. Беллатрикс смотрела не отрываясь ей прямо в глаза, прямо в душу, когда снова втянула клитор в свой горячий рот и без предупреждения прикусила его белыми зубами. Знакомое резкое чувство боли вместе с безудержным удовольствием подтолкнуло Гермиону к краю. — Черт, Белла! Беллатрикс, ох-х! Гермиона закинула ноги на напряженную спину Пожирательницы, сжав пальцы ног и выгнув спину. Она кончила с чувством, будто фейерверки взрываются внутри нее, при этом все еще ощущая подбородок Беллатрикс в пульсирующей точке. Она откинула голову назад от удовольствия, от чего в глазах немного потемнело. Мерлин помоги! И все это время Беллатрикс не отпускала ее рук. Женщина в последний раз лизнула ее во всю длину, прежде чем подняться вверх и поцеловать Гермиону. Она застонала от ощущения собственного вкуса на полных губах. — Ты действительно это имела в виду? — выдохнула Беллатрикс, отстраняясь. У Гермионы все еще кружилась голова, и она едва уловила вопрос, поэтому Беллатрикс сжала ее лицо обеими руками, заставляя сосредоточиться. — Когда ты сказала, что будешь здесь для меня… Ты говорила правду? — яростно потребовала Беллатрикс, заставив Гермиону удивиться неожиданному напору. — Да, — задыхаясь ответила она, схватив запястья Пожирательницы, а затем замерла, увидев блеск в черных глазах. — Не смей лгать мне! — зашипела ведьма, слегка скрипя зубами, выдавая свое беспокойство с потрохами, от чего Гермионе пришлось вырваться из сладкого блаженства, чтобы успокоить ее. — Беллатрикс, — произнесла настолько уверенно гриффиндорка, насколько могла в тот момент. — Я говорила тебе тысячу раз, я имею в виду то, что говорю, и в этот раз я тоже не лгу. Я здесь для тебя. Беллатрикс всхлипнула, когда она снова поцеловала ее, и сердце Гермионы раскололось на части. Пожирательница изо всех сил пыталась держать себя в руках, от чего еще сильнее сдавала. — Я знаю, что ты не можешь меня простить, не сейчас, может быть, никогда, и я понимаю это, но, пожалуйста, не лги мне. — Белла… Гермиона растеряла все слова при ощущении слез Беллатрикс на своих щеках. Как могущественная Пожирательница смерти докатилась до того, чтобы быть такой открытой и сломленной перед ней из всех людей. Гермиона поцеловала ее, потому что не знала лучшего способа передать искренность своих слов. Она поцеловала от всего сердца и словила каждый задушенный всхлип, пока Беллатрикс, наконец, не поняла и не отстранилась от нее, рухнув рядом с ней на простыни, а потом она решительно притянула Гермиону как можно ближе к себе, сжав в объятьях так сильно, что она еле могла вдохнуть. Гермионе было все равно, ведь она нуждалась в этом не меньше. Она обняла женщину, запуталась пальцами в шнурках корсета, чтобы притянуть еще ближе, и уткнулась лицом в шею Беллатрикс, когда та зарылась носом в ее волосах, резко вдыхая, пытаясь успокоиться. Они лежали так до тех пор, пока Беллатрикс, в конце концов, не пришла в себя, и Гермиона сделала вид, будто бы тоже не плакала, пока они восстанавливали дыхание, лежа в тишине и тепле долгое время. Гермиона даже успела подумать, что Пожирательница отключилась от истощения. — Если ты лжешь мне, я убью тебя, — серьёзно произнесла Беллатрикс, нарушая тишину. Гермиона моргнула, прогоняя дрему, а затем тяжело вздохнула в мокрую от слез шею ведьмы, зная, что женщина не лгала. — Знаешь, что, черт возьми? Если ты снова попытаешься убить меня, я тоже тебя убью, — парировала Гермиона не менее серьезно. И она тоже не лгала.