Окраины

Любимая скрипка выдавала сухую мелодию для разогрева. Народ в округе обходил его за километр, но играть у себя в комнате было скучно и неинтересно. Он мог бы сыграть что-нибудь из того, чему его учили в музыкальной школе, однако душа рвалась к любимому табору. Музыченко сидел в углу столовой, искоса наблюдая за проходящими мимо таймлайнерами. Все привыкли видеть Томаса задорным, борзым парнем, но в последнее время он начал задумываться больше обычного, что сказалось на лице.  — Разорваны линии, ведущие с небес, — хрипло запел Юра, слегка улыбаясь. Смычок в ладони ни капельки не мешал, пальцы пробежались по струнам. Обычно так редко кто играл, но хулиганистому Музыченко можно было всё. Улыбаться в последнее время стало всё труднее — поиски соулмейта затягивались. Он перепробовал почти всех, кто был свободен, однако это не дало никаких результатов. Напротив, теперь его считали чуть ли ловеласом, что было, конечно, свойственно ему, если брать юность в счет. О, да, в юности Юра перепробовал, наверное, слишком много — всё благодаря индивидуальной способности. Родители стали позволять всё ближе к пятнадцати годам, когда силы таймлайнера начали развиваться со скоростью прямо пропорциональной появлению угрей на лице подростка. Способность открыла перед Музыченко столько границ, а он их в открытую проебал, даже не заботясь о своем будущем. Однако, несмотря на многочисленные падения и взлеты, скрипка оставалась его верной спутницей всё это время — за это он должен сказать спасибо маме. Она строго ответила на просьбу десятилетнего Юры: «Пока не окончишь музыкальную школу, мы тебе не купим компьютер». Мать у Томаса была воспитана в интеллигентной семье, где умение играть на музыкальных инструментах было заключено ещё в генах, так что Музыченко натерпелся воспитательных процессов сполна. Правда, когда он получил диплом об окончании обучения, его больше не интересовал компьютер, что был редкостью по тем временам — его интересовали девочки и алкоголь. «Мама, не бойся, я не пьяница», — так звучала строчка одной из песен его сочинения. Юра вырвался из-под опеки довольно быстро, а родители не смели противиться — никто не смеет идти против Божьего слова. Эта штука спасла ему жизнь, причем не раз — на пальцах не пересчитать! Юра пользовался силами зачастую ради собственной выгоды, иногда даже просто ради веселья. «Я ухожу из дома, и вы ничего не имеете против», — заявил он матери и отцу, а те, скрипя зубами, молчали, глядя на собирающего вещи сына. Взяв только самое нужное, он отправился в Центр, не зная, что его ждет впереди. А ждала его музыка. Она окружала его всюду, являясь постоянным соседом в его вечных переездах. Томас добирался пустыми товарными вагонами и машинами-попутками, нередко играл, чтобы заработать гроши на жизнь. Однако, главным его преимуществом было то, что ему это нравилось. Ему нравился дух авантюризма, азарта — особенно, когда он играл на деньги с попутчиками. Ему нравились приключения, что окружали его повсюду. Затем появилась она. Нет, не так — она. Он увидел Анну Серговну в торговом морском городке на каком-то двухнедельном фестивале. Девушка была мимом, не могла выйти из невидимой комнаты, тарабанила сжатыми кулачками по воздуху, пытаясь найти выход. Народу нравилось, они подкидывали ей мелочь в аккуратную черную шляпу рядом с фонтаном, где и происходило действо. Томас протиснулся сквозь толпу, выглядывал ее из-за затылков незнакомцев: он увидел ее и обомлел. Высокие скулы, собранные в длинный высокий хвост волосы, спадающие на плечи, полосатая по канону кофта подчеркивала талию и нескромный бюст, длинные ноги облегали черные брюки — она словно вышла из чьих-то снов, грез, рассказов. Юра почувствовал, как его щеки краснеют в смущении, потому что он откровенно пялился на девушку. Впервые Музыченко испытал смущение, несмотря на бесчисленные романы до этого. Румянец распространился на шею и уши, и парень поспешно ушел с площади, решив сыграть Вивальди в парке. К слову, никогда ещё его игра не была такой чувственной. На следующий день Томас приперся на площадь, но уже раньше, дожидаясь прихода загадочной незнакомки. Когда та начала свое представление, он резко заиграл на скрипке, выдаивая из инструмента мелодию. Люд перескочил к нему, забыв про мима, подкидывая деньги новому уличному творцу. Спустя часовую заминку зеваки снова перекочевали к Анне, глядя на ее новое представление. Так длилось около трех дней: каждый переманивал к себе прохожих, нередко даже глядя «сопернику» в глаза. На второй день к Юре на помощь пришли его уличные друзья-музыканты, так что все повалили к нему. Видимо, найдя его генетический талант интересным, красавица решила всё же познакомиться с ним, а тот, покраснев как помидор, запнулся на собственном имени. Вся уверенность улетучилась в мгновение, едва мим произнесла свое имя: «Зови меня Анна Серговна». Он достойно выиграл, от чего девушка сдалась, решив напоследок познакомиться с тем, кто победил ее. Однако, вместо слов утешений она услышала предложение присоединиться к их табору.  — Веди меня, держи меня, пока я не исчез, — пропел Юра, с улыбкой вспоминая своего мейта. Оказалось, она прекрасно орудовала бубном — как раз подстать их тематике. Затем к ним пришла подруга Анны, и их табор начал свой путь по городам окраин, что были для них домом: путешествуя, они укрепляли свою дружбу, держались друг друга. Вместе с тем крепли чувства Музыченко. С каждым днем он осознавал, как сильно отличался от остальных. Он мог замедлить время, приказать кому-то отдать им все состояние, заставить скакать на одной ноге по лужайке государственного учреждения — мог заставить сделать всё, что только пожелал. Этим никто из его табора не мог похвастать, но об этом знал каждый участник, ведь как-никак они — семья, а таить от семьи такое нельзя. Ребята выслушали всё, что Юра знал сам, а после дали клятву, что никогда не бросят друг друга.  — Взлетаю к облакам, иду ко дну, — завывал Томас, играя на скрипке. Кто-то в помещении, недовольно нахмурился, фыркнул и покинул столовую. Кажется, это был прошлый любовник Музыченко. Юра знал, к кому нужно было обращаться. Со Старым, что еще работал дежурным врачом в штабе, он познакомился давным давно, когда тот только начинал учиться в Западном районе. Андрей представил тогда Усачева, а Агент в свою очередь объяснил Музыченко некоторые моменты, которые музыкант элементарно не мог знать. Например, его способность не распространилась на большинство таймлайнеров и Агентов, что ввело его в ступор. Кто-то может ему не подчиняться? Чью-то волю нельзя сломить? Руслан сказал, что это всего лишь нюансы, и он может стать большой шишкой в их штабе, если будет усердно тренироваться… В общем, скукота. Единственное, зачем они все пришли в эту глушь — это желание закрепить их отношения с Анной Серговной Узами. Сыграли свадьбу — человеческую, ведь Музыченко разрешал своему мейту творить всё, что она захочет — быстро, зато шумно. Все таймлайнеры веселились, а пьяный Топлес пытался объяснить сонному Онешко собственную теорию появления жизни на земле. Музыченко до сих пор помнил их совместную фотографию со свадьбы — он в элегантном синем костюме и она в красивом белоснежном платье. Лишь Усачев тогда смотрел как-то странно, пытаясь разглядеть подвох. А он был. Это выяснилось после закрепления Уз, когда Руслан понял, что Анна Серговна — не таймлайнер. Это был бы скандал, если б Юра не прикрыл девушку собой, мол, это он во всем виноват. Она была ошарашена, узнав в любимом муже — или мейте — представителя известного Западного рода Музыченко. Однако, восклицающий тут и там Старый убедил всех оставить всё на своих местах. «Это ж какой эксперимент, Руслан, только вдумайся! — говорил он. — Узы таймлайнера и обыкновенной девушки на вес золота! Только представь, что мы сможем узнать нового!» Отчасти он был прав — это смягчило Руса. Он решил дать Узам шанс, хотя смотреть на парочку сквозь призму науки было весьма бесчеловечно. Андрей понимал, на что обрекал семью друга, но оказываться нелегалами в понятиях Кодекса или быть разделенными из-за дурацких правил было хуже, чем это. Музыченко искренне поблагодарит его позже, а пока у них было дело поважнее — Анна Серговна была беременна. Это казалось таким очаровательным, но беззаботность Томаса всё усугубляла. Он продолжал дурачиться, но лишь до той поры, когда табору не пришлось прощаться. Люди не имели «права» находиться в штабе таймлайнеров, поэтому, пообещав друзьям вернуться, Музыченко остались жить под землей в безопасности. Андрей продолжал опыты, брал кровь, однако, на беременность девушки это никак не влияло — в первую очередь, он был врачом, а уж потом ученым. Юра следил за всем издалека, отдаваясь тренировкам полностью. Теперь он знал, что его способность была прямо пропорциональна количеству его энергии, которой, как оказалось, было слишком мало. Руслан надеялся сделать из него Агента первого класса — делал для себя хорошего заместителя, чтобы в крайнем случае его могли заменить. Странно, но учился он довольно быстро; по словам Усачева, так проявлялись его гены. Все постоянно твердили о его Западном роде, но никто не говорил о настоящем Юре. Он сильно изменился за месяцы, проведенные в штабе: лицо осунулось, щетина превратилась в небритость, появились усы, жилистое тело обрело очертания мускул. Многочисленные татуировки напоминали в тяжелый час о его друзьях и жене, придавали сил. К своему роду Томас теперь относился с неким презрением, так как все стали воспринимать его всерьез только из-за знатности. Никто не понимал, что Музыченко забыл здесь, а не в Центральном отделении с такими связями — это очень бесило усача. Впрочем, в его окружении всё равно были таймлайнеры, знавшие его лично, не доверяющие сплетням и слухам. Ещё большие проблемы ждали впереди. Родилась, конечно, здоровая девочка, от чего Юра был неимоверно счастлив, но это сильно подкосило организм девушки. Старый не знал, кем являлся ребенок: человеком или таймлайнером? Спустя несколько дней Анне стало совсем плохо — она едва лавировала между жизнью и смертью. Видеть дочь ему не давали, зато с женой Музыченко проводил дни напролет. Окончательно опустошенным усач почувствовал себя, когда мейт впала в кому — Андрей даже вместе с ним выпил как-то вечером, пытаясь поднять в нем дух. Какое может быть веселье, когда ты больше не чувствуешь своей второй половины? Одна лишь Лиза, дочурка, была лучиком солнца. Снизойдя до опустошенного друга юности, врач разрешил ему видеться с дочерью, но только по выходным. Парень так дорожил этими моментами, проведенными с ребенком, так трепетал, видя глубокие карие глаза малышки. Она была настолько очаровательной, что руки дрожали, когда он держал её. Нет, у него, безусловно, свалился какой-то невидимый груз с плеч, который по-научному называли «репродуктивной функцией». Однако, разве можно назвать это так варварски скупо и сухо? Старый твердил, что теперь он может спокойно найти себе соулмейта. А нужен ли он ему был? Зачем кто-то, когда твоя любовь лежит на перинах и не может прийти в себя? Юра на самом деле много об этом думал, грузился, уходя в тренировки полностью. До определенного момента, правда. Он мог сколько угодно скорбеть, жалеть, но сердце томилось от одиночества — даже крохотный комочек своего, «родного» не помогал. Лиза росла под наблюдением ученых, отец каждые выходные играл с ней, прощаясь нехотя, а мама всё так же продолжала находиться в коме. Это ломало Музыченко изнутри, пожирало до синяков под глазами, до безысходного поиска партнера. Он продолжал любить Анну Серговну, но платоники стало мало. Он чувствовал поначалу себя животным, так как пробовал всевозможные варианты. Девушки на него больше не лезли, да и он, что самое странное, предпочитал парней. Андрей был рядом, пытался внушить элементарные истины — соулмейты, как правило, одного пола. Странное правило, но разбавлять личную жизнь флиртом с леди он не пренебрегал. Возможно к трем годам это свелось к привычке, к обыкновению — Томас уже ничего не чувствовал. Дыра в душе становилась всё громаднее, а подглядываний на лучшего друга всё больше. Он никак не мог понять, что за чувство охватывало его, когда врач просто обращался с простенькой просьбой отнести что-нибудь на уровень выше. Только дочь могла ненадолго залатать дыру в груди. Звонкий смех радовал до морщинок в уголках глаз, улыбка вызывала непроизвольную взаимную, мелкие капризы выполнялись мгновенно. Детей в штабе как таковых не было, поэтому всё общение со сверстниками ей заменяло общение с учеными и папой. Она любила подергать его за усы, а ещё постоянно просила Дашу, мейта Сыендука, позаплетать ей косички или сделать хвостики. Даша вообще была хорошим воспитателем, так что помимо самого Музыченко Лизой занималась ещё и девушка Димы. Каждое последнее воскресение месяца они вместе с Музыченко навещали мать, читали втроем книжки и рисовали на прикроватной тумбочке. Юра понимал, что детство у дочери будет так себе, но поделать с этим ничего не мог. Разве что разбавить скуку повседневности собственным задором и фантазией, которая иссякла вместе с Анной Серговной. Время всё лечило, даже такие последствия, как у Томаса. Дыра оставалась в груди, но уныния поубавилось. Лизе разрешили видеться с папой три раза на неделе, почти не ограничивали в сладком, поэтому папа был озабочен ее воспитанием. Когда ты двадцать четыре на три со своим ребенком, тебе как-то не до страданий. Солнышко под боком скрасило скуку, отчего таймлайнер бросил тренировки, отдаваясь дочери на все пятьдесят. Остальные пятьдесят процентов уходили на поиски соулмейта.  — Я не отдам тебя никому, — прохрипел напоследок Юра, отыгрывая смычком по струнам. Окончив композицию, он поднял взгляд, сталкиваясь с коньячными, прожигающими интересом глазами. Парень, старше него самого на несколько лет, но видно, что потрепанный жизнью; легкая усталая улыбка намекает на будущий возможный флирт, пальцы напряженно подрагивают. Он похож на него внешне, но усы у Музыченко покруче будут. А он весьма недурен собой, Юра даже не против был бы с ним…  — Круто играешь, — сказал незнакомец, а Томас полностью отвлекся от скрипки, переходя к новому знакомству.

***

 — Круто играешь, — улыбнулся Ильич, глядя на парнишку лет двадцати трех, что отложил скрипку на стол. — Можно я присяду? Они с Элом в итоге так ничего и не нашли, отправились в Зал, чтобы поскорее с этим всем справиться. Джарахов пошел первым; он плохо концентрировался на сфере, поэтому провалил первый тест. Зато же сам Прусикин прошел его с первого раза, на что Эльдар насупился, попросив у Ильдара — какая же странная у него кличка, сам ли выбрал себя «Приятным»? — пройти его ещё. Сжалившись над подростком и пойдя ему навстречу, тот разрешил попробовать свои силы вновь. Илья же, сказав пареньку, что пойдет искать сигареты дальше, вышел из помещения, отправившись на второй уровень.  — Конечно, — глаза музыканта загорелись интересом. — Я тебя раньше не видел. Новобранец?  — Типа того, — усмехнулся усач на это. Странно, но это был первый таймлайнер, который по-настоящему не раздражал. Было в нем что-то такое притягательное, вопящее о себе, привлекающее внимание. Может быть харизма?  — Зови меня Томас, — ухмыльнулся он, протянул ладонь.  — Ильич, — не забыл Прусикин о прозвище, пожимая руку. Хотя не особо-то оно отличалось от настоящего имени. — Не найдется сигаретки?  — Да хоть две, — Томас достал из кармана джинсов пачку, от чего усач облегченно выдохнул — ну наконец-то нашел! — Покурим?  — А где? Тут есть курилки? Парень поднял указательный палец вверх, поднимая взгляд на потолок. Неужто он намекал на поверхность?  — Ну, веди, в таком случае, — пожал плечами Ильич. Они прошли мимо рядов столов, свернув в сторону лифта. Столовая вообще, если честно, мало напоминала настоящую столовую: множественные длинные столики со скамейками-стульями были расставлены вдоль широкой стойки. На ней был аппарат, напоминающий микроволновку — по словам Кира, он мог приготовить любое блюдо, находящееся в меню. Прусикин не понимал, как такое вообще было возможно, но приготовленный ароматный суп, что он съел на обед, доказывал слова таймлайнера. Помещение было в зеленых оттенках, не резало глаза яркостью, как в госпитале, например.  — И какими судьбами ты здесь очутился, Ильич? — судя по всему, ему придется много отвечать, раз этот парень любезно предложил сигарету. В любом другом случае он бы начал отфыркиваться, закрываться, ворчать, но не сейчас. Сейчас он устал от всего накопившегося, сейчас хотелось выговориться, как не странно, едва знакомому. Возможно, Томас мог бы объяснить получше все это? Парень он вроде неплохой, по крайней мере, чуйка Ильича молчала на счет него. Может, конечно, и не стоило соглашаться, а уйти самому переваривать происходящее, однако, открытость нового знакомого цепляла.  — Скажем так, я здесь только ради своей девушки, — осторожно ответил Илья.  — Ради мейта что ли? — лицо музыканта изменилось в легком недоумении.  — Да, думаю, мейта.  — Узы?  — Нет, у неё проблемы со здоровьем. Лифт медленно поднимался вверх; с каждым пролетом свет ламп мягко скользил по лицу Томаса, отражаясь в глубоких шоколадных карих глазах. Поймав взгляд на себе, Ильич перевел его на кнопки, предпочитая сделать вид, что ничего не было. Да и вообще, разглядывать кого-то так было, наверное, очень неприлично с его стороны!  — Понимаю. Мой мейт в коме уже третий год, и я ничего с этим не могу поделать. О. Томас, наверняка, мог его понять, чувствовал то же самое, что и усач! Поняв, что у них есть что-то общее, Прусикин даже чуть оживился. Хотя не стоит в данный момент так развивать эту тему, судя по погрустневшим глазам Томаса. Лучше отложить это куда подальше, пока они не познакомятся поближе.  — Ты здорово играешь на скрипке, — перевел тему таймлайнер, глядя на инструмент в руке парня. — Долго учился?  — Довольно долго, меня мать заставила учиться в музыкальной школе, — пожал плечами он. — А ты на чем-нибудь играешь?  — Раньше умел играть на фортепиано и гитаре, но без практики уже подзабыл.  — Сыграешь как-нибудь? У меня гитара лежит в комнате.  — Почему бы и нет, — усмехнулся таймлайнер. Вдруг экран на наручных часах Томаса вспыхнул ярким светом, оповещая о чем-то. Он недовольно взглянул на него и чертыхнулся, закатив глаза.  — Что-то случилось? — спросил Илья очевидный вопрос, но музыканта он, в принципе, не смутил.  — Меня вызывают на первый уровень, у них какой-то сбой произошел. Может, покурим позже?  — Я понимаю, братан, иди.  — А тебе вот пока моя пачка. Вернешь ещё сегодня, понял? — Томас ухмыльнулся уголком губ, в его голосе проскользнули нотки… флирта? Наверное, показалось. — Можешь выкурить штук пять спокойно, зажигалка внутри. Лифт звякнул, уведомляя о том, что они достигли нулевого уровня — поверхности. Прусикин решил покурить в одиночку, поэтому вышел из кабины. На улице довольно-таки стало холодно, Ильич даже поежился в своей толстовке.  — До встречи, — произнес Томас, и двери лифта закрылись, оставляя усача одного. Судя по всему, новый знакомый занимал далеко не самую низкую должность в штабе, хотя его почему-то сторонились в столовой. Он вообще оставлял за собой много вопросов: например, что у него за мейт. Связан ли он Узами? Видимо, да, раз он заговорил о них, пускай мельком. Развалины вокруг лифта словно выцвели ещё сильнее — сказывалась погода. Было ещё холоднее, чем тогда, когда они приехали, будто сейчас была поздняя осень, а не конец лета. Может, у них такой климат здесь? Прусикин медленно побрел в сторону выхода, чтобы взглянуть на улицу. С неба вальяжно сыпался мелкий снег — судя по всему, первый. Трава засохла, местами пожелтела; Илья шагнул наружу, задрал голову, вглядываясь в небеса. Где они находятся? Ветер забрался ледяными ладонями под толстовку, от чего усача передернуло. Достав никотиновую палочку губами, он поджег кончик сигареты. Сигаретный дым проник в легкие, от чего у таймлайнера по всему телу защекотало нервные окончания. Стало намного легче, улыбка облегчения мазнула по губам Ильи. Надо бы почаще выбираться на свежий воздух, определенно. Снежинки таяли на коже парня, пепел падал на холодную землю. Трава сухо шелестела под ногами, разгоняемая морскими потоками, желтеющая листва шумела где-то в стороне утеса, откуда открывался невероятный вид, но это всё там. Здесь же — бесконечная степь, уходящая вдаль, туда, где должна быть дорога. Сигарета кончилась на фильтре, таймлайнер выкинул окурок в сторону, продолжая высматривать в небе что-то. И всё же это действительно был флирт или ему показалось?