Окраины

— Итак, объявляю собрание руководителей штабов открытым, — донесся из динамиков голос руководителя Западного штаба, Голованова. Он уже заебался год от года жить в этой ебанной жестяной банке под землей, вот честно, блядь. День ото дня в одиночестве потихоньку гнить под Центральным штабом, сидеть перед монитором перед остальными руководителями в этом тряпье… Нет, когда Лаврову было лет восемнадцать, и он был дурень дурнем — да, безусловно, это казалось чем-то настолько крутым, что Игорь, осознавая, насколько он важен для всей этой таймлайнерской компании, выебывался и едва ли не издевался. Однако сейчас всё по-другому. Быть главным Хранителем времени — бремя, что свалили на него. Ну, по крайней мере, так думал сам Босс. Цепи, бухло, девушки — хотя он до сих пор не знал, что с ними делал Пимп после, — а ещё уйма свободного времени на хуепинательство. Зато теперь Игорь отчетливо знал своё «предназначение», как бы это странно ни звучало.  — Глава Западного штаба здесь, глава Южного отделения? — продолжил Виталий, поправив волосы в хвосте.  — Здесь, — ответил Смэш, хотя, судя по многочисленным бинтам, пребывал не в лучшем состоянии. В прочем, Хованский тоже не отличался хорошим самочувствием, пускай ему и меньше досталось, как было сказано в отчете.  — Глава Северного штаба?  — Присутствует, — прохрипел Хован.  — Глава Центрального штаба?  — Здесь. Отвечать было тяжело, и это даже не в физическом плане. Лавров всё ещё чувствовал вину за то, что произошло над ним, а он даже вмешаться не сумел. Просто сидел в своём блядском бункере, следил за тем, чтобы уровень таймлайна был в норме, и время не нарушало свой ход. Игорь был прямо под ними всеми, когда проливалась кровь, таймлайнеры сходили с ума, Ларин торжественно скалился, а нефрит Пимпа рассыпался. Противно от самого себя, что приходилось кусать внутреннюю сторону щеки до крови, лишь бы не выдавать себя — руководители штабов должны быть хладнокровными, слабости излишни. Однако, отрицать их не имеет смысла. Это было экстренное собрание, так как Конон и Хованский всё ещё находились в госпитале, а Усачев был до сих пор не найден. Нужно было обсудить все сложившиеся обстоятельства: что делать с Центром, как в общем состояние пострадавших, чего добивается Ларин и почему Руслана всё никак не могли найти специальные поисковые группы. Хотя, если честно, самого Большого Босса больше тревожило самочувствие соулмейта и собственная беспомощность. Игорь сел поудобнее, отчего цепи недовольно звякнули, перешептываясь, а шуба прошуршала около уха. Платок на голове раздражал, а корона привычно тяготила.  — У нас не так уж много времени, прошу изъясняться четко и по делу, — Голованов всегда был строг, несмотря на напускную простоту. Однако, сердце у него было гораздо больше, чем у того же Лаврова. Говорить о времени с главным Хранителем глупо, хочется усмехнуться — да, в принципе, никто бы не заметил под этой бородой. Главный Хранитель времени — таймлайнер, охраняющий круг преобразования, находящийся под всеми штабами, что связывал остальных с таймлайном, позволяющим замедлять время без последствий для вселенной. Это всё очень сложно, Лавров и сам пришел к осознанию всего этого только спустя года, а для среднестатистических Агентов это и вовсе недостигаемо с первого раза. Это главное преобразование охраняло от нарушения хода времени, порядка. Вселенных тысячи-миллионы-триллионы, не сосчитать даже, однако, чтобы таймлайнеры могли спокойно замедлять время, этот самый порядок именно в их вселенной необходим. Нарушить его — всё равно что временной парадокс. Босс чувствует каждую сферу, каждое замедленное время, но не может повлиять на всё никоим образом — он не виновен в инциденте, однако, тем не менее, продолжал корить себя за беспомощность. Столько пострадало из-за того, что он не мог покинуть свой пост, хотя был так близко. Этот щит, светящийся противным ярким свечением, под Центром привязывал Игоря к этому месту, Господи, он в этой жестянке с восемнадцати! И алкоголь с годами приелся, не спасал от мыслей о заключении, не спасал от чувства, хватающего за горло. Игорь кусал губы, кричал, рычал, взрывался от дури, но на двадцатом году уже и это не помогало.  — Что мы будем делать с Усачевым? Необходимо уже принимать крайние меры, — подал голос Смэш, смотря с экрана своими безжизненными серыми глазами. — К тому же, я считаю, мы должны найти Ларина или хотя бы его посредников.  — Предлагаю отправить ЛСП, — решился Игорь, сжимая ладонь в кулак — благо его видно только по грудь. — Они на другом задании, однако, как мы знаем, Англичанин не зря считается одним из сильнейших в Новом поколении.  — Одна группа — это мало, — воскликнул руководитель Западного штаба. Лавров невольно сглотнул от стали в его голосе. — От Запада предлагаю Мефисто. Что вы скажете, господа? — он обратился к Югу и Северу.  — Боюсь, я не могу предложить ничего. У нас в штабе нет Агентов, а двое ученых заместо него навряд ли смогут хоть что-то сделать, — Валентин нахмурился, слегка понурившись.  — А вы что-нибудь предпримите, я надеюсь?  — Что? Я не думаю, что стража тюрьмы — лучшие искатели… кхм, руководителя штаба. Но я могу, безусловно… Юра был подавлен, несмотря на внешнюю собранность. Игорь был хорошо знаком с ним ещё с юности, да, Хованский был определенно умным парнем, жестким руководителем, но сейчас было видно, что всё произошедшее в стенах Центра серьезно подкосило доверие к окружающим. Когда его назначили главой Севера, главной тюрьмы, он с гордостью принял это. Принял ответственность, хотя и самомнением раскидывался направо и налево. Однако, оставался предан собственным идеалам до конца, спивался, продолжая верить в собственную идеологию до конца. И что же теперь? Его система трещала по швам, если подчиненная в тайне всё это время была верна не ему, а чертовому Ларину! Да ещё и эта неприязнь к Усачеву!..  — Реш, напомню, сбежала вместе с Дмитрием Лариным. Для начала, попрошу предпринять хоть какие-нибудь ужесточающие меры, разобраться с порядком, а потом уже думать, кого отсылать для экспедиции, — строго заметил Голованов, и Игорь на мгновение поверил, что всё ранее сказанное про большое сердце, было пиздежом. Хован склонил голову, процедив сквозь зубы, что обязательно учтет замечания. Голованов был одним единственным выжившим после резни, что устроил Бэдкомедиан. Один из Старого состава, который расстрелял пять лет назад Евген, разделавшись со всеми командирами, отправлявшими совсем юных солдат на погибель, отправлявшими убивать ученых, откопавших слишком много. Босс не знал этого самого Евгена, однако, наслышан о его силе, так как он так же как и сам Лавров входил в состав сильнейших таймлайнеров Старого поколения, а это уже говорило о многом.  — Состояние раненных уже лучше, — заметил Смэш, меняя тему, однако эти новости не больно облегчили жизнь Игорю. Пимп всё ещё приходил в себя в Восточном штабе.  — Если мы собираемся дать отпор Ларину, нам необходимо уже начать тренировки! — Хованский возразил с присущим ему криком. Вся эта ситуация, крутящаяся около Ларина действительно бесила его.  — Но мы ещё не окрепли! Никто фактически на ногах-то стоять не может, а вы уже хотите морить тренировками!  — Хочешь проиграть этому мудаку, Смэш?  — Не хочу никого отправлять на пушечное мясо, вот и всё! С одной стороны, прав Хован: им нужно готовиться к следующему удару противника, а не просиживать в своих штабах, надеясь на лучшее. Однако, с другой стороны, время на восстановление было необходимо всем. Имеет ли смысл заставлять больных насиловать своё тело, ведь после рубиновых пуль не каждый-то организм сможет принять камень, будь то рубин или нефрит. Ко второму мнению склоняло тянущее грудь чувство, мысли о ослабшем Конченкове, а к первому же собственная беспомощность в данный момент. А сколько всего бы смог сделать Игорь, будь он со всеми на поле боя! Он — Хранитель времени, его тело почти не ограничивало энергию после такого долгого удерживания главного щита! Возможно, он победил бы этого ебучего Ларина, и проблем бы вовсе не было!  — Прекратить, — и вновь руководитель Запада заставил всех замолчать, перебив даже собственные мысли Большого Босса. — Сейчас главное — найти Руслана и Ларина с посредниками, в том числе и Юлию Реш! В дальнейшем, ждите от меня указаний, если будет необходимо, мы отошлем лучших своих таймлайнеров в Восточный штаб для тренировок и определения совместимости с рубином.  — Позвольте мне поучаствовать в этом! Я не могу сидеть здесь, пока остальные-  — Нет, — моментально отрезал глава Западного отделения, и Лавров почувствовал, как всё скручивается в комок, когда и остальные согласились с мнением Виталия. — Хранителю времени необходимо находится около щита постоянно, никаких возражений! Экран потух — собрание окончилось. Да что же это такое, почему его закрывают тут под червовыми печатями, почему он все ещё так бесполезен?! Босс — сильнейший, разве это не он должен защищать всех от взбунтовавшегося некогда Ларина? Противник так силён, что никто за столом на сочетании даже и пальцем не дёрнул, разве что Пимп пытался спасти ситуацию — хотя и тут все по пизде пошло! Господи, как же Игорь бесполезен! Темно, так темно, что редкие светильники на стенах едва ли освещали помещение. Потолки высоки, в них отдавался эхом каждый массивный шаг Хранителя времени. А ещё до безумия холодно, что приходилось кутаться в свитера. Громко чертыхнувшись, он встал с кресла, с рыком скидывая с себя эту мерзкую шубу и все цепи. Никто не должен видеть его настоящего вида, кроме телохранителя, хотя тот сейчас валялся в палате Восточного отдела. И что же делать? Сам он не в силах ослушаться, но и сидеть просто так не может! «Я поверить не могу, что ты — моя слабость!» — в сердцах тогда произнёс Пимп, когда понял, что все его попытки оградиться от внезапного соулмейта были напрасны, и какой-то там спарринг из-за переливающегося через край гнева Стаса случайно привёл к тому, что Игорь оказался его душевным компаньоном. Парень не мог в это поверить, скрипел зубами в отчаянии, искренне ненавидя Лаврова за его ухмылку. Агент ограждался постоянными перчатками, ведь касание кожи к коже могло привести к первому касанию — и привело, собственно говоря. Босс — его соулмейт, его слабость. Безупречный лучший Агент, выходец западного обучения, ненавидящий всю эту связь соулмейтов и мейтов, что терпеть не мог и безалаберно сильного Лаврова, слёг под этими чувствами. Пимп должен быть хладнокровен, он убивает не моргнув глазом, но при этом остаётся слабым под человечными чувствами. «Придётся уж поверить, Стас», — фыркнул на это Хранитель времени, глуша собственное осознание чувств в виски. Они сидели напротив друг друга: один смотрел лениво, даже с толикой издёвки, зато второй ненавидяще сверлил дыру в том взглядом сквозь прорези в маске. Стас ненавидел его, наверняка, но каждый раз приходил к Игорю, отдавал отчёт и, пускай и гнусаво, но говорил: «Я дома». Теперь Лавров метается от собственных разрушающих нутро мыслей и желаний, тонет в бесконечных бликах главного преобразования и продолжает делать вид, что алкоголь действительно глушит в нем зарождающуюся темную энергию.

***

Тихо. Тишина резала слух, даже чертового звона в ушах не было слышно. Не слышно даже, как кровь отдается в висках, как бьется собственное сердце. Как вдыхаешь воздух, как выдыхаешь — ничего. Словно бы вокруг был какой-то вакуум. Темнота на секунду сотряслась, и парень приоткрыл глаза, не понимая, что происходило. Тело не ощущалось, будто бы онемело до коликов нервов, но не ощущалось — не принадлежало ему: конечности не двигались, казалось, встань он на ноги, как всё сразу же захрустит. Из горла вырвалось сипение не то от боли, резко пронзившей голову, не то от ощущения биения собственного сердца в пятках. Он жив. Он, черт возьми, жив. Мальчишка распахнул глаза, пытаясь вглядеться в потолок над собой, пытаясь понять, где он оказался в этот раз. Ощущение собственной жизни захлестнуло с головой, от чего по спине побежали мурашки — боже, Господи, он жив! Казалось, тьма его поглотила после того воспоминания, что воспроизвел Клон, однако сейчас он был вполне цел, не смотря на обрушившуюся боль. Ее всегда можно было пережить, стоило лишь немного потерпеть. Верить в то, что Прусикин убил его родителей, не хотелось — Илья просто не мог этого сделать. Наверняка, это лишь так виделось, ведь продолжения Джарахов не увидел, так как всё стало сгущаться слишком быстро. Что же сказал тогда юный Ильич? Какое этому есть объяснение? А с другой стороны… Может, он оставил его только для того, чтобы Эл постоянно бегал за ним и был должен по гроб? Может, это не так уж невозможно? Может, Прусикин хотел, чтобы мальчишка был привязан к нему навсегда? Что, если его опекун был всё это время лживым по отношению к подростку, пригревая у себя под боком, взращивая в нем должника всё это время? Тогда почему именно он? Почему не кто-нибудь сильнее, скажем, какой-нибудь взрослый сильный таймлайнер? Почему ребенок… ученых? И ученых ли? Или Илья знал о нём гораздо больше, чем знал о себе сам Эльдар? Вполне вероятно, кстати, Эл-то не помнил о своём прошлом совсем ничего, кроме разве что воспоминаний, связанных с самим усачем. Это странно, это подозрительно — это жутко. Думать больше об этом не хотелось. Таймлайнер попытался встать или хотя бы пошевелить ладонью — подушечки пальцев натолкнулись на что-то очень-очень твердое, словно бетон или камень. Проморгавшись, парень увидел над собой серый потолок, вероятно, из такого же материала, что и пол. Слишком светло для пещеры, слишком темно для обычной недостроенной квартиры, коих он повидал в детстве множество — прятаться от бомб где только не приходилось. А затем вернулось и обоняние, ударив в нос вонью металла.Несло откуда-то сбоку, докуда дотянуться ладонью он просто не мог физически. Казалось, даже во рту, несмотря на сухость, почувствовался этот привкус. С трудом пошевелившись, мальчишка повернул голову в сторону запаха, пытаясь разглядеть сквозь размытость взгляда хоть что-нибудь. И он никак не ожидал увидеть гору трупов, навалившуюся каким-то мешком на бетон, расплываясь в лужах крови. Силы мгновенно нашлись, чтобы отпрянуть, тяжело задышав. Паника подкатила моментально: дрожь пронзила тело, мокрая испарина выступила на лбу и шее, а крик застрял ещё где-то на уровне трахеи — словно бы здесь невозможно было произнести ни звука. Где он? Что это за место?! Обняв колени вспотевшими ладонями, Джарахов старался зажмуриться и забыть увиденное, однако оно всплыло перед глазами, перебивая зловещую тьму, кою Эл ненавидел пару мгновений раньше. Боль, страх, ужас — сумбур, заполонивший голову. Что это за люди? Почему они мертвы? Это ждет и самого Эльдара? Кровью несло в помещении настолько, что подросток сглотнул ком рвотого рефлекса, пытаясь успокоиться, пока по бетону не почувствовалась какая-то вибрация — скрежет по полу. Слезы застыли в глазах, зубы отбивали барабанную дробь, но пришлось разлепить веки. Сквозь дымку Эльдар даже без очков смог различить чьи-то до боли знакомые рыжие патлы, прилизанные кровью, а ещё блеклые серые глаза друга. Нет, быть того не может! Но вдруг, помимо Данилы, таймлайнер узнал в телах своих друзей: татуировки Регины, глубокие карие глаза Ример, окровавленные пальцы с лопнувшими волдырями Миши, заляпанный белый костюм Руслана… Даже Музыченко обездвиженно лежал где-то справа, глядя бездушно на мальчишку с открытым ртом и тонкой ниточкой крови, тянущейся с уголка губ до подбородка. Все, здесь были все его знакомые из штаба, и все мертвы, кроме Поперечного, что слабо царапал что-то ногтем, дрожа от навалившейся ноши и дышащей в спину смерти. Их взгляды пересеклись, и Эльдару стало совсем не по себе от ужаса, замеревшего в глазах друга. Если бы у Спуна были силы, он обязательно попятился назад, обязательно бы закричал, стирая уже давно засохшие слезы с грязных щек, обязательно убежал. Но он ослаб настолько, что всё, что он мог выговаривать, видя, как Джарахов медленно подползал к нему на коленях — это «нет», беззвучно шевеля губами. Мальчишка видел, как у Дани белело лицо, и он отчетливо понимал, что это из-за него. Эти эмоции, испытанные Спунтеймером, были исключительно из-за Эла рядом — это пугало больше всего. Подросток попытался сказать, что он не хочет ему зла, однако изо рта не выходило ни единого звука — вакуум всех их сожрал, хотя биение крови в висках мальчишка отчетливо слышал. Эльдар протянул сбитые пальцы к вроде бы более менее целой щеке друга, желая просто прикоснуться, как взгляд зацепился за губы, молящие всё так же беззвучно: «Пощади». Пощади — он просил не убивать, но ведь Джарахов лишь хотел прикоснуться. Лишь почувствовать, что это не очередные видения, а реальность, которую он уже скоро, наверное, забудет к чертям из-за этого всего. Эл не желал смерти; его кончик пальца слегка прикоснулся к скуле, как Поперечный вздрогнул, осунувшись, а серые глаза за секунду потеряли всю оставшуюся жизнь, пока место, к которому таймлайнер прикоснулся, отдалось паутиной сосудов, сразу же почерневших от обыкновенного прикосновения. Отдернув руку, мальчишка вновь с испугом взглянул на друга, как рыба, открывая-закрывая рот. Данила потерял всё оставшееся в нём от человека, превратившись в точно такое же замертво лежащее тело в куче. Господи, это же не Джарахов убил его сейчас?! Панику догнала истерика, отчего слезы мгновенно скатились вниз, к линии челюсти. Страшно, это так страшно, боже, почему его просто не вернут к реальности? Где он? Почему друзья лежали в одной луже крови? Почему всё происходит именно с ним?! Хотелось вскрикнуть, но в этот раз его слишком окутал страх, чтобы хоть что-то попытаться произнести. А что, если его просьба привела к подобным последствиям в реальности? Тогда все могут быть мертвы, а единственным виноватым будет именно Джарахов — именно он сказал копии, что тот должен спасти Прусикина «любой ценой». Любой? Да не любой, боже! Не ценой жизней стольких таймлайнеров, не ценой чужих жизней вовсе! Он имел совсем иное, подразумевал себя в качестве жертвы! Ничья кровь не должна проливаться! Рвано выдохнув, он вытер слезы внутренней стороной ладоней — всё ещё страшно, но ему нужно поскорее отсюда выйти, чтобы удостовериться, что это не он убил всех. Это ведь не может оказаться правдой, да? Джарахов не хочет верить в то, что на него навалилось сегодня, хочет проснуться в мягкой постели штаба и осознать, что всё это был дурной сон. Что никто не умирал, а Илья жив и никоим образом не причастен к смерти родителей. Что клон не выбирался наружу. Однако, оглянувшись, парень понял, что всё потеряно — весь его мир сжался до увиденного. Позади него был Прусикин — тот, кого не хватало во всей куче трупов на полу. Его глаза серо глядели сквозь мальчишку, а тело было насажено на четыре копья — кажется, клон использовал их, когда дрался с кем-то. Вниз по древку стекало что-то черное, как смоль, будто это кровь опекуна, но далеко не алого цвета. Всё это заглушало увиденное до этого, заставило мальчишку замереть на месте, не веря глазам. Что более странно, над телом Ильича были какие-то цифры, словно часы, отматывающие время до какого-то момента. Три тысячи шестьсот пятдесят шесть часов, пятьдесят семь минут, шесть секунд. Что это было, мальчишка так и не понял, но весьма удивился, когда тишину, установленную здесь будто бы по канонам, разрядил незнакомый голос:  — Видишь? Время ещё не пришло, — Эл вновь обернулся, повернулвшись на звук неосознанно, увидя чей-то силуэт в халате. Он стоял за телами, глядя на парня с неким укором, едва ощутимым чем-то подсознательным вроде чуйки. — Тебе рано ещё сгорать. Эл распахнул глаза, обнаруживая себя в яркой комнате, уж больно напоминающей ему госпиталь или что-то типа того. Глаза щипало от сухости, тело ныло от разрывающей боли — однако, сердце билось по-настоящему, значит, он действительно жив. Мальчишка совсем ничего не понимал. Кто это? Что случилось с Ильей? Что за время отсчитывал таймер? Почему Данила умер прямо под ладонью Джарахова? Слишком много вопросов, и что-то подсказывало, что они останутся без ответа, пока подросток вновь сюда не вернется. Эл исчез, а надпись, выцарапанная ногтями Поперечного, осталась — «tua culpa» заплыла в луже крови.