Окраины

Обстановка не очень располагала: бледный, слепящий свет с потолка, едва ли не стеклянный аквариум для наблюдения вместо стен, скудный набор мебели, включающий в себя кровать, два каких-то аппарата, отслеживающих состояние больного. Эльдар ушёл в свои мысли, глядя куда-то сквозь стекло, рассматривая людей в халатах. Он находился на четвёртом этаже под наблюдением. Что произошло в Центре, подросток не помнил, лишь обрывки воспоминаний из той зеркальной комнаты мелькали в голове изредка. Сейчас за ним наблюдал Топлес, будучи закреплённым за другими таймлайнерами, однако, судя по всему, Эл был гораздо важнее сейчас. Вечные осмотры, даже несмотря на то, что он вроде как пришел в норму, немного надоедали уже, но поделать ничего нельзя — руководство боялось повторения ситуации. Илью он тоже не видел; тот словно сквозь землю провалился, даже Спунтеймера было не видно. Воспоминание породило очень много сомнений в опекуне: правда ли он все это время заботился о нем, а не использовал в своих целях? Наверное, не особо лёгкая задачка воспитывать ребёнка, однако, что если Джарахов являлся каким-то важным? В контексте всей этой таймлайнерской вселенной, безусловно, ведь неспроста с ним происходило нечто подобное. Что Прусикин ещё от него скрывал? Почему не говорил? Почему всегда был против терминологии? С другой стороны, сомневаться по-настоящему в старшем не очень хотелось. Илья был очень дорог ему — нет, не так, очень-очень-очень дорог. Это его семья, потеряй Эльдар его, потерял бы свою всё. Сейчас, конечно, у него есть друзья, несмотря на всю обстановку: Ян все равно оставался довольно дружелюбным, а сотрудники четвёртого этажа были вежливыми и никогда не грубили. Боялись, наверное, но вражды или злобы в них не чувствовалось, разве что сочувствие. Они провожали его в уборную, приносили еду и изредка баловали чем-то вкусным, кладя на поднос дополнительную булочку или даже иногда шоколадку. Эльдар пришёл к выводу, что держали его тут только из-за наказа начальства, причём, выше руководителя Штаба. Ример не видать, остальных ребят тоже. Старый через стекло раз от раза болтал с ним, рассказывал новости — от него Джарахов узнал, что успел натворить. Сказать, что он опешил — ничего не сказать. Весь этот погром и ранения, весь балаган был из-за того, что он вышел из-под контроля? Осознавать свою силу было... странно. И страшно. Что Эльдар ещё мог сделать, не останови его тогда? Много плохих вещей, за которые не простил бы себя. Он и сейчас не очень-то хорошо себя чувствовал, учитывая, сколько его друзей были ранены им же. Какой урон был причинен для организации! Какой урон это понесло для его семьи! И все из-за него, все из-за «любой ценой», сказанным этому странному двойнику. Страшно. Что же будет дальше? Встретит ли он Юлю? Да и зачем ей вообще нужно было его вырубать в Центре? Кто такой Ларин? Как долго его будут держать в этом аквариуме? Когда можно будет увидеть Даню? Слишком много вопросов, на которые либо не было ответа, либо Старый утаивал разгадку. Сложно и непонятно — и безумно светло, чуть ли не ярче, чем в медицинском отсеке! По стеклу постучали, и подросток перевёл взгляд на источник шума — Андрей, собственной персоной, стоял немного напряженный, нервный что ли. Что-то случилось? Встав с кровати, Эл подошёл к врачу, немного все ещё прихрамывая. Шея тоже до сих пор побаливала. — Привет, — смято поздоровался таймлайнер, легко улыбаясь. Все же хоть один посетитель в лице Старого его радовал. — Привет, — вторил врач, смотря внимательно, будто бы разглядывая его мельком. — Как ты себя чувствуешь? — Как обычно, — пожал плечами Эльдар. — Немного болит шея, но в целом также. Врач посмотрел на панель рядом, видимо, мысленно сравнивая какие-то параметры. — Эльдар, с тобой хочет поговорить один человек, но впускать его на четвёртый этаж я не дам. Подросток вскинул в удивлении брови. Наверное, это кто-то из тех, кого он ранил. Возможно, Ильич или Спунтеймер, хотя нет, навряд ли, ведь тогда бы Андрей сказал об этом прямо. — И кто же это? — полюбопытствовал Джарахов, поджав губы. — Регина. Ком страха резко застрял в горле. Про неё Андрей не говорил совсем ничего, избегая разговора, тут же меняя тему. Что же случилось с наставником, если её не пускал лично Старый? Неужели все настолько плохо? — Поэтому я беру тебя под свою ответственность. Мы ненадолго поднимемся наверх. Ян не против. Эл сглотнул, понимая, что этаж он покидал очень давно. Волнительно: следовать за врачом, оглядываясь по сторонам. Было пустее обычного, но не в мед отсеке — там же сотрудники мельтешили везде, палаты были забиты, но уже, видимо, не доверху; Старый рассказывал, что многие уже шли на поправку, кого-то даже выписывали. Интересно, когда же всё-таки выпишут самого Джарахова? Двери палаты оказались как-то внезапно перед носом, Старый, похлопав по плечу подростка, сказал, что оставит их наедине. Волнение отдавалось где-то в ушах, во рту пересохло. Он ранил Жданову, но подробностей не знал. Стало стыдно, вина медленно поднималась под рёбрами, заполняя легкие вместо кислорода. Как смотреть в глаза человеку, который пострадал от твоих действий? Как только врач скрылся за углом, Эл, набрав воздуха в грудь, повернул ручку, заходя в комнату. Регина была на койке, полусидя что-то читая на коленях. Вошедший подросток привлёк внимание, отчего та сразу же отложила папку — занималась работой даже сейчас? У изголовья стояли костыли. Палата ничем не отличалась от остальных, разве что капельницы не было. — Привет, — прокашлявшись, поздоровался Эльдар. Таймлайнер встретила его легкой уставшей улыбкой, отчего волна стыда и вины вновь побежала мурашками по спине. — Здравствуй, — сказала она, а затем похлопала по матрасу рядом с собой. — Присаживайся. Продолжая прихрамывать, Джарахов присел на кровать. Взгляд опять уцепился за костыли. — Как себя чувствуешь? — спросил подросток, жуя губу. Как ещё может чувствовать себя тот, кого врач не выпускал с этажа? А может даже и из палаты! — Пойдёт, — очевидно, врала таймлайнер. Говорить ничего по этому поводу Эл больше не стал. — А ты? — Шея ноет, — отвёл глаза он. — В остальном нормально. О чем ты хотела поговорить? Видно, разговор предстоял нелёгкий. Жданова меланхолично поджала губы — сама волновалась не меньше Джарахова. — Ты что-нибудь помнишь с того дня? — Не особо. Мне многое рассказал Старый, — слова давались как-то тяжело, ком в горле мешал. — Знаешь, мне кажется, тебе сейчас очень тяжело. Не то что б мы с тобой давно знали друг друга, но я вроде как все ещё твой куратор. И я знаю, что ты правда переживаешь. Подросток опустил голову, слушать об этом всём было так тяжко, ведь чем больше Жданова говорила, тем больше таймлайнер чувствовал, как вина давила на плечи. — Мы все знаем, что ты переживаешь. Никто не считает тебя виноватым. Все? Неужели все окружающие, даже Старый и Ян, даже Регина — все переживали за него все это время? А что насчёт остальных? Даня и Илья? — Эльдар, ты должен был умереть после таких ран. Но ты остался жив, и мы счастливы, что ты... остался в живых, — Регина говорила тихо, но подросток ловил каждое её слово, поднимая взгляд на девушку. — Если тебе будет легче, я не злюсь на тебя и не виню в том, что ты ранил меня. Легче. Как же ему легче после слов таймлайнера! Жданова переживала за него, возможно, из-за кураторства, возможно, из-за того, что она была... его другом. Все эти таймлайнеры были его друзьями, семьей, и если они не считали его виноватым, то груз вины потихоньку переставал тяготить! — Ну и вдобавок, мы квиты, вообще-то, — тон погрустнел, Эльдар вопросительно смотрел на наставника. — Я напала на Илью, когда нас всех отравили. Это просто порыв, я не помню... — Но почему? — бойко спросил Джарахов, нахмурившись. — Потому же, почему ты ранил меня — чтобы защитить близкого человека. Кажется, до него начало доходить — возникающее странное чувство в груди утихомирилось. Вот почему Старый не хотел ему говорить: Регина напала на Прусикина, а Эл защитил его. Отношения Ильича и Ждановой были напряжёнными не просто так, девушка дорожила кем-то, а Ильич просто... забрал часть её семьи себе. Отобрал. Оставил без ничего. У них был только один человек на двоих. — Значит, Ира — твой соулмейт? Жданова кивнула, не решаясь посмотрел на подростка. Что-то её все ещё тревожило. — Я понимаю. Кажется, я чувствовал нечто подобное к Томасу, и, видимо, тебе. Отвратительное чувство, когда отбирают близкого человека. — Не здорово, что ты понимаешь меня, вообще-то, — грустно улыбнулась девушка, потрепав волосы мальчишки. — Дети не должны чувствовать нечто подобное. — Я не ребёнок! — насупился тот, вызывая у таймлайнера тихий смех. — И вообще, мы ещё зададим этим уродам, из-за которых мы, блин, чуть не поубивали друг друга! — Касательно этого... Регина вдруг резко посерьёзнела, Эльдар внимательно наклонил голову, внимая. — Скорее всего, нам всем предстоит нечто... масштабное. Никто не знает, чего ждать, но подготовка идёт полным ходом. Победить Ларина будет сложно. И я бы хотела, чтобы ты выложился на все что процентов и за меня тоже. Я думаю, если твоё состояние стабилизируется, тебя выпишут. — Подожди. В смысле «за меня»? Ты же не хочешь сказать... Эльдар чувствовал, как глаза встают на мокрое место. Нет-нет-нет, Жданова же не умрет? Нет? Неужели ранения были настолько серьёзными, что это привело к такому исходу? Регина ни за что не должна умереть! Это всё-таки его вина во всем произошедшим, и даже если на него не держали зла, это не повод забывать о всех оставшихся последствиях! — Нет, я не умру, не беспокойся. Но использовать круги преобразования или нефрит мне нельзя год уж точно, — сообщила она на удивление спокойно. — Я не смогу быть рядом с вами и бороться за своих друзей. Поэтому я хочу, чтобы ты боролся за себя и за меня. Мы ведь оба хотим защитить своих близких, да? Джарахов шмыгал носом, утирая слёзы. Девушка по-доброму усмехнулась, растрепала волосы таймлайнера. Ему ещё столько предстоит, столько боли впереди, а он беспокоился за неё. Она обняла подростка, чувствуя, как он всхлипывал. — Ты же обещаешь сделать это? — Конечно! Всем задницу ещё надерём! Жданова усмехнулась, поглаживая Эла по спине. Он наверняка держал все внутри, переживал — не мог их Эльдарка быть злым, верилось в это с трудом. Он обязательно разберётся со всем, а остальные помогут — так уж заведено у них. Строго, дисциплинированно, но друг друга поддержат в трудную минуту. Он им не чужой человек в конце концов. Девушка закрыла глаза, вздыхая вместе с мальчишкой. Смирилась. А больше ей ничего не оставалось.

***

Обычно было чертовски холодно: как-то уже попривыклось к сквозняку, гуляющему на нижнем этаже. Шум фольгой накрывал и укутывал в свои колкие, монотонные объятия. Даня правда привык к этому холоду — ледяные стены, хрипящая натужно старая кровать с пружинами и твёрдым матрасом, стеклянная стена, огораживающая его от окружающего мира, подавляющее «Животное» глубоко внутри. Подавляющее, правда, для окружающих. Он привык ко всему, но не то что б смирился; время давало о себе знать. Его поймали семнадцатилетним пиздюком, заперли и проводили миллион бессмысленных экспериментов. Все в порядке — он в порядке. Для Кашина жить с переполняющим животным голодом нормально, для него ненормально не чувствовать его внутри себя. Голод как смысл жизни, голод как центр мироздания — утоли его страхом, кровью и властью, однако, в основном, конечно, кровью: таймлайнеров или людей — не важно. Кровь невероятно вкусная, густая и до поджимающихся пальцев ног завораживающая — её много не бывает, дай только волю. Камера заключения — настоящая клетка — белая и абсолютно невзрачная, прямо как рубаха на нем, сковывающая движения. Он не психически больной, чтобы запирать в палате, но для Северного Штаба не было разницы, ведь DK считали опасным в любом случае. Он как вирус проникал глубоко под кору мозга, будоража все самые запретные желания, выворачивая человека наружу. Его боялись, потому что знали о воздействии на энергию и жажду, хотя, признаться честно, самому таймлайнеру было абсолютно наплевать на все эти разборки в организациях. Все, чего ему хотелось — вновь почувствовать животный страх окружающих и впитать его до последней капли. Он не психически больной, нет, но животное уж точно. Кашин осел у стекла, сползая вниз, в самый угол, наблюдая за изредка ходящими вдалеке людьми. Его должны скоро кормить, да? Смутно помнилось детство: помнил только, как сбежал из дома побыстрее, и как можно дальше от домашнего насилия. Кажется, у него была не самая благополучная семья раньше, на ум даже лицо матери спустя столько лет не приходило. Зато помнил, как вокруг резко стало много людей: прихвостни боялись и подчинялись — закон каменных джунглей брал своё. Было чертовски весело, особенно когда приходилось устраивать резню за авторитет. Подумаешь, переборщил — для него самого понятия «меры» не существовало. Как и «справедливости», «закона», «правил» и всему прочему, чему учили нормальных детей. Он не виноват: не виноват в своей способности, не виноват в стечении обстоятельств, не виноват и в случайных смертях. Он вообще ни в чем не был виноват и уперто в это верил. Даже сейчас верил, находясь здесь, в этой камере, чувствуя себя порой как в зоопарке. А ещё смутно припоминал одну ебнутую, запавшую на него: вешалась на шею, резала себя по поводу и без и клялась всегда быть рядом. К счастью, не такой уж Даня человек, чтобы правда любить кого-то и дружить — признавать, возможно, но к эмпатии склонностей не замечалось и раньше. Вроде бы та девчонка даже и таймлайнером не была, однако это почему-то не мешало портить настроение своим видом. Бесила недолго, так же, как и задерживалась в голове — многие считали её мейтом Кашина, наверное, как и сама та ебанутая. В Штабе её убийство почему-то восприняли в штыки. DK не видел в этом ничего особенного — нечего было раздражать. Он — чудовище, монстр, понятия не имеющий, что такое сострадание. Животное, бесчувственный кусок ненависти к окружающим, ведь каждый чертов день он съедал себя заживо изнутри, а затем выплёвывал на холодный пол, собирая остатки сознания из каши блевотины, крови и страха. Сто процентов ненависти, содержащихся в каждой клеточке тела таймлайнера. Любить такого, как он — себе дороже. Иногда Кашин видел мир иначе: врожденно ощущал атмосферу по-другому, едва ли не чувствовал состав воздуха языком, не следя за сумбурным потоком мысли. Ему это не за чем. Иногда у него тряслись руки, иногда — мозги под черепной коробкой. Зато всегда украшали синяки под глазами, бледная россыпь веснушек и серо-рыжий моток волос, спадающий постоянно на глаза. Но он знал, что являлся особенным среди всех этих заключённых в ебанном Штабе — он один из сильнейших в Новом поколении. Как и зачем его туда внесли, DK был без понятия, однако осознавал отчетливо — с его силой очень даже считались, особенно после побега. Это ведь он взбаламутил всех заключённых в камерах, пробегая вдоль коридора, это он открыл мир чудесных галлюцинаций Тушенцову, это он заставил пересмотреть отношение к «Животному» и «Осознанному» в Северном штабе. И это его после того случае заперли в рубахе, переведя чуть ли не в отдельное крыло — боялись, но дорожили. Но боялись. Руслан вообще был неплохим парнем, встреть он его на улицах, обязательно позвал к себе. Они бы неплохо сработались, грабя как в старые добрые времена свободы Кашина. Ему плевать; он был готов делать деньги самым грязным способом, убивать и в принципе забивать на все эти уродские сладкие морали. Тушенцов тоже был тем ещё животным внутри, Даня чувствовал это, стоило лишь немного помочь ему стимуляторами — однако, DK не терял надежды однажды съебаться отсюда вместе с ним и Лизой. Пока, безусловно, можно и отдохнуть. И подождать ужина, и стерпеть все эти меры. Но надежды терять он не собирался ни за что: принять обстоятельства и привыкнуть не значит смириться. Уж лучше жить так. «Сопротивляйся», — мелькало тогда в голове Руслана, пульсировало, сводило с ума. Хватался за голову, ревел, царапая лицо от ноющей боли, борясь с внутренними желаниями — Кашин знал это чувство, стоя тогда за стеклом наблюдения, скалясь. Все было таким смешным, просто уморительным. И разноцветные стены галлюцинации, и наивность руководства — хотели спрятать его навсегда в этой пластиковой коробке. Из нынешней, конечно, выбраться гораздо сложнее, однако тогда сбежать было очень легко. «Сопротивляйся, пока жив». Даня сопротивлялся каждый ебанный день, весь мир это иллюзия, уж он-то точно знал. Шаги Неред приближались, эхом отражаясь от стен. Девушка приходила его кормить три раза в сутки, измеряла Уровень Животного, да и в целом была единственным собеседником, с которым Кашин нашёл общий язык. С Лизой было весело, хотя с Русланом веселее — Руслан теперь сидел на стимуляторах, пиздил их из лаборатории, выдавая за обезболивающее. Отлично сработано, DK в нем и не сомневался — из Тушенцова вышел бы замечательный монстр, вскорми его страхом и завораживающими калейдоскопами мыслей. — Здорова, — улыбнулась как-то нервно Неред. Остальных к его камере не подпускали. Даня усмехнулся, подползая к окну для передачи пищи. Он знал, что ему подмешивали в еду что-то понижающее агрессию, чувствовался привкус таблеток или каких-то химических медикаментов, сознание начинало стабилизироваться — это бесило и вызывало нервный смех. — Поздравляю, твой Уровень Животного почти понизился до восьмидесяти трёх целых, шести сотых. На три процента ниже, чем в прошлом месяце, у тебя личный рекорд, — немного смято иронизировала таймлайнер, отмечая что-то в голограмме часов. Опять идиотская статистика. — Как там Руслан? — спросил Кашин. Как ещё может быть учёный, которого поймали в ловушку собственные желания? Лиза молчала, зная о его зависимости, однако ничего не говорила. — Нормально, — коротко ответила она. Руки развязывать ему никто не собирался — чертова смирительная рубашка — отчего приходилось есть так, прямо наклонившись над миской. Неред ждала пока он доест, помечая себе что-то. Девушка не была ученым, но кроме неё чисто на физическом уровне подойти не мог никто; слишком опасен шанс воздействия и распространения Животного. — Что, так и не повышают? — насмешливо спросил Даня, вытирая рот плечом, доев крайне невкусную, отвратительную кашу. Неред поджала губы — DK опять играл на желаниях и страхах. Признавал её, разумеется, но найти лазейки для побега не терял. — Знаешь, — тихо произнесла таймлайнер, — кажется, ты можешь скоро понадобиться. Парень поднял голову, довольно поджимая уголок губ, глядя на уходящую Лизу с пустой миской в руках. Это что же такое могло произойти, чтобы его могли хоть под малейшим предлогом выпустить наружу?