feedback

У Намджуна в студии тепло и громкая музыка. Чимин валится на кресло, так и не сняв свою куртку. Намджун проверяет как вышла запись, прижимает ладонями наушники и качает в такт музыке. Открывает глаза, улыбается стоящему рядом Джину и удовлетворенно кивает. Ему в ответ пятерню запускают в волосы, ласково гладят. Тот ухмыляется, подставляясь под ласки. Чимин смотрит на химию между ними и немножко завидует. Называет обоих пидорами, а еще говорит, что песня и правда отличная вышла. Голос у Сокджина потрясающий, а от музыки хёна по телу мурашки. У них на мизинцах у каждого терновый венок. Одной летней ночью они все напиваются, а Намджун гладит сопящего Джина по волосам, рассказывая, что эту татуировку набил в 18, когда в универ поступал. О своей паре он еще ничего не знал, да и признаться честно, до этого никаких подсказок или записок на теле не находил вообще. А потом, месяц спустя, Сокджин находит его и пиздит до первой крови. Показывает мизинец и благодарит кулаком за татуировку. Намджун и не отбивался даже, он успел только охуеть и пригласить того на свидание, за что еще лишний раз въебался в косяк ближайшей двери. Джин потом сам все эти раны обрабатывал и синяки замазывал, а татуировку так и не свел. Полюбил ее, как свою родную, а Намджуна у себя оставил. Так и живут по сей день. Чимин выводит пальцами на своем теле узоры, распластавшись на диване. У хёна хорошо, а дома грустно и делать нечего. Неплохо бы в магазин сходить — в холодильнике пусто совсем, — да погода отстой, двигаться с места не хочется. Чимин смотрит на время и считает секунды, минуты. На теле Чимина не появлялось ни единого слова уже четыре дня. Он чувствует себя совсем-совсем одиноким без ежедневного списка продуктов на запястье и ругательств над коленками. Он думает, что отпугнул возможно. Или выбесил. Вероятно, и то и другое. А еще надеется, что ничего не случилось серьезного. Чимин еще немного мнется с бока на бок и идет в комнату за маркером. «Ты жив?» — выводит он аккуратно на ладони, а двумя секундами позже стирает надпись пальцем. «Ты в порядке?». Ответ приходит почти моментально и Чимин смеется, потому что: «Это не смс, придурок. Я вижу, когда ты стираешь свои сообщения». Об этом он совсем позабыл и теперь ненадолго завис, подбирая подходящий ответ. Чимин немного отвык за эти четыре дня, поэтому слегка дернулся от щекотки, когда над коленкой появились маленькие буквы. «Я в порядке». Губы самовольно тянут улыбку, пальцы старательно выводят улыбающийся смайлик, который сразу стирается. «Чтобы я больше этой хуйни на своей теле не видел». Чимин ржет и немного краснеет. Теребит между пальцами маркер и ждет чего-то еще, но на той стороне молчат. Молчат так долго, что Пак успевает сходить за кофе и даже выпить его, а когда возвращается, плюхается на кровать, кожа на тыльной стороне ладони начинает чесаться. «Почему раньше молчал?» Он задумывается. А что ему говорить? Память у него хорошая, оставлять заметки о месте и времени не имеет смысла. Да и вообще, у него для такого ежедневник имеется. Чимин трепет пальцами край подушки и понимает, что там, на другой стороне, наверняка тоже есть ежедневники. Он вздыхает и честно чувствует себя виноватым. Его изо дня в день в свою жизнь пускают, по ночам изливая душу. Чимин долго роется в столе, а когда находит то, что искал, падает обратно на кровать и выдыхает, сосредотачиваясь. Задирает футболку, снимает колпачок и ведет перманентным маркером изящную линию вдоль ребер к низу. Он не знает, что сказать, но решается не молчать уже больше. В комнате прохладно и кожа покрывается мурашками. Тонкий стебель вьется вокруг пупка и обрастает шипами. «Ты охуел?» — на ладони, а Чимин — он да, охуел. Охуел молчать шесть месяцев, поэтому сейчас распускает на ребрах огромный бутон с таким трепетом, будто за каждое невысказанное слово расплачивается. На той стороне старательно пытаются избавиться от контура, но попытки тщетны. Тело реагирует на каждую линию так явно, что от обилия новых ощущений хочется спрятаться. Чимин обрисовывает тело цветами, распускает бутоны. Позволяет листьям накрыть свои и чужие ребра, читая попутно угрозы и вздрагивая, понимая, что у его оппонента рука дрожит. Чимин приспускает немного резинку штанов и самый красивый бутон оставляет чуть ниже. Вырисовывает его старательно, с мелкими жилками. На той стороне замолкают. Они оба осматривают покрытую цветами кожу и чувствуют совсем-совсем разное. Там, на другой стороне, тело в первый раз покрывается таким обилием нежности. Здесь, у Чимина в постели, ему наконец становится спокойно и сладко. Потому что вот как оказывается приятно делиться чувствами, а особенно такими цветущими. Маркер не сойдет еще пару дней, Чимин это знает. Спустя десять минут на запястье лишь время и место. Ночь на той стороне проходит в раздумьях. А здесь, в нашей комнате, Чимин наконец засыпает спокойно, видит во сне цветущее поле и не чувствует, как к надписи на руке добавляется новое слово. «Юнги». Чимин одевается в спешке, пыхтит и разносит все. Ищет любимый свитер и новые джинсы. Старается выглядеть круто и сбегает по лестнице, мчится к метро сломя голову. Забегает в вагон и шипит — на ладони ворчат синей пастой: «Опаздываешь». Небо над городом ясное, людей вокруг много. Чимин забегает в кафе, пытается отдышаться, осматриваясь. Юнги допивает свой кофе, на пальцах его черной пастой: «Красивый какой». В кафе пахнет сладостью и спокойная музыка. Юнги усмехается, поднимает глаза, а Чимин улыбается.