Untitled

Я ступила на террасу и зажмурилась, когда мою кожу согрело августовское солнце, уже теплое и ласковое, несмотря на ранний час. Сегодня обещали купание в озере для всех желающих, и я с нетерпением ждала этого: я словно бы уже чувствовала шелковую прохладу воды, касающейся моего тела. Рядом со мной раздались шаги, и идиллия тихого утра в лесу была нарушена – это девушки из моей группы – Милли и Дорис – вышли на крыльцо. Милли зевнула, а Дорис потянулась, широко раскидывая руки. - Я думала, хотя бы в святой день они освободят нас от работы и дадут поспать лишний час! – заворчала Дорис, – Тоже мне, монастырский распорядок! Я лично не была против работы ни сегодня – в воскресенье – ни в какой другой день, если только я получала свое положенное свободное время за то, что впрягалась в работу раньше других. Она была несложной, и при должном умении с обязанностями можно было справиться досрочно. Умений у меня пока не было, но я быстро училась, и обещала себе, что за пару недель смогу наловчиться и работать как заправская фермерша. Да, я была определена в группу по уходу за немаленькой кучкой домашних животных, обитающих на территории Санатория. Нам надо было накормить четыре с лишним десятка кур и нескольких индюшек, собрать по гнездам свежие яйца, выпустить из сарая в загон овец и коз и вычистить эти самые сараи от навоза. Еще были коровы, но профессиональной дойкой пока занимались монашки, а мы смотрели и учились. Ну, как – смотрели? Убирали в коровьем хлеву, носили воду коровам и чистили их пахнущие потом и молоком бока. Остальные девушки трудились в мастерской: стругали деревяшки, лепили горшки, вышивали или шили. Кто-то ухаживал за огородом и теплицами, подготавливая к сбору последний в этом году урожай. Все они начинали работать после завтрака и заканчивали в одно время – к обеду. Я же, вместе с Дорис и Милли, имела, как мне казалось, преимущество. Когда все еще были заняты в отведенных под коллективные работы мастерских, мы официально заканчивали свой труд и были свободны. Иногда я просто бродила по казалось бы опустевшему особняку, прислушиваясь к шагам монахинь (шорох подолов их ряс, покашливания, короткие упоминания бога), резким голосам смотрительниц, скрипу половиц надо мной. Но чаще всего я бежала прямиком в спальню, хватала одну из своих книг и шла в верхнюю гостиную, чтобы там погрузиться в воображаемый мир, создаваемый и открывающийся мне с каждой страницей. Мир, куда я убегала, чтобы не думать о реальности. Сегодняшний подъем по распорядку должен был состояться для всех на полчаса раньше, и поэтому и наши обязанности были сокращены. Управившись с животными, мы с Дорис и Милли отнесли на кухню теплые, свежие куриные яйца и прошли через столовую, где дежурные накрывали завтрак, в холл. Там-то мы втроем и остановились как вкопанные. Сбоку из гостиной, той, где нам неделю назад устроили приветственный танцевальный вечер, доносилась мелодия. Джеймс Карр великолепно и душераздирающе выводил слова, которые я относила всегда к самой себе. Слова были такие: It’s a sin and we know it’s wrong. Oh, our love keeps going on strong. Я знала, что дальше будет припев, и Карр зазвучит совсем удручающе: They gonna find us, they gonna find us They gonna find us, love, someday You and me, at the dark end of the street, You and me. Песня была о том, как двое влюбленных прятали ото всех свою любовь, встречаясь только в темноте и опасаясь, что их найдут. Я могла бы подписаться под каждым словом. Голос Джеймса Карра, с той самой поры, когда я в первый раз услышала эту песню, словно горько пел о той доли, выпавшец на честь таких, как я. Всех здесь собравшихся. Я вытерла рукавом пот со лба, выдула воздух сквозь губы, пытаясь стряхнуть с глаз выбившийся из-под косынки локон волос, и прошла за Дорис и Милли наверх, гадая, как долго песня будет звучать на этот раз. Они шли впереди и недовольно ворчали. Я не разобрала слов, но знала почти наверняка причину их недовольства. Та же причина была и у меня, но я старалась думать о другом. Например, о том, что меня по пятам теперь преследовал запах сырой шерсти и навоза. Я с досадой стиснула зубы, понимая, что вряд ли успею умыться второй раз. И с облегчением выдохнула, найдя причину недовольства: коровье дерьмо, а не лирика злополучной песни. Из общей спальни и из ванной комнаты уже выглядывали полусонные, полуодетые создания: некоторые натягивали на ходу униформу, другие держали в руках зубные щетки, расчески и полотенца. Мы с Дорис и Милли прошли по коридору в умывальню, и Дорис снова заворчала, но на этот раз я услышала: - Какого черта именно эта песня? Значит, я не одна. Неудивительно. - Не думаю, что Джен выбирает, – так же недовольно ответила Милли, – Она уж как третий день выглядит нездоровой... - Мы все здесь нездоровы! – перебила Дорис, переступая порог умывальни, где тоже толпились уже проснувшиеся девушки. Голос ее эхом отразился от холодных кафельных плит и зазвенел по всему помещению, - Разве нам можно слушать музыку по утрам? Для музыки существует определенное время. Надо следовать Правилам! Мы изучали Правила целую неделю, и теперь знали их наизусть. Не то, чтобы мы были прилежными ученицами, или у всех нас была хорошая память – нам читали их вслух за завтраком, обедом и ужином. Мне уже кусок в горло не лез при звуке скрипучего голоса старушки-монахини, которая громко, с подвизгиванием, выкрикивала то, что нам было можно и что было нельзя. Я склонилась над раковиной с куском мыла в одной руке и включила воду. Холодная. Негромкие голоса и плеск воды заглушили музыку. А потом звуки резко затихли, и все вдруг замерли. Снизу донеслись громкие крики. Девушки повалили из умывальни, и в проходе образовался затор. Наконец, мне удалось протиснуться в коридор, где крики эти стали стали слышны лучше. Они были надрывными, словно плачь. Слышались и другие звуки – звуки борьбы. - Пустите меня! Пустите! - Успокойся, Дженнифер! Держите ее крепче! - Куда вы меня тащите, изверги? Я не хочу обратно! Не хочу! - Миссис Бэлл, принесите рубашку. Не сюда, в изолятор. - Я не хочу в изолятор! Отпустите меня, умоляю! - Сестра Дафна, поднимитесь к девушкам. Мы все стояли в коридоре и с ужасом переглядывались. По ступенькам торопливо застучали туфли, а потом в поле зрения показался круглый блин лица сестры Дафны. - Прошу заканчивать свои утренние процедуры и спускаться на завтрак. Девушки заторопились кто куда. Я, с мокрым после умывания лицом, в смятении посмотрела на сестру Дафну. Она поймала мой взгляд, но и усом не повела. Я прошла в спальню, схватила свое полотенце и с силой прижала ладонями к глазам. - Вот и первая жертва, – произнес кто-то очень тихо. Таблетки действовали на всех по-разному. Возможно, каждой давали определенное лекарство, отличное от лекарства другой. Процедуры тоже были разные у каждой группы. Я была вообще не в курсе способов и методов лечения, практикующихся здесь, ведь волею Маркизы была от них отстранена. Нам не разрешали их обсуждать, но по вечерам, после отбоя, я то и дело слышала перешептывания и всхлипы. Одна тихонько молилась, а другая просто хныкала, зовя маму или любимую. Засыпая, я слышала много женских имен. Девушкам здесь приходилось нелегко, но пока еще они не сдавались. Я уже почти допила свой кофе, когда увидела в дверях столовой Чарли, о чем-то тихо переговаривающуюся с Джойс. Потом они попрощались, и Чарли направилась ко мне. - Ты идешь на службу? – спросила она, присаживаясь напротив. - Я, вообще-то, не принадлежу ни к какой конфессии... – начала я, но остановилась, увидев, как на лице у Чарли расползается широкая улыбка, – Э-эй! Что? - Пойдем, со мной за компанию, – она подмигнула, – Не пожалеешь. Я не понимала, как я могу не пожалеть о напрасно потраченном в мольбе к несуществующему человеку (человеку ли?) времени, но любопытство пересилило, и я кивнула Чарли. - У нас тут инцидент произошел, – начала я, шагая рядом с Чарли в окружении таких же верующих. - Знаю. Джойс рассказала, – осадила меня Чарли. Пока я раздумывала, о чем еще с ней поговорить, мы успели пройти в левое крыло здания, которое и привело к католической часовне. Часовенка была маленькая и очень светлая. Чарли прошла налево и села на лавку в последнем ряду. Я последовала за ней. Я видела, как снова преобразилось ее лицо. Возможно, она верила искренне, но мне казалось, что это сделал свое дело солнечный свет, просачивающийся через длинные узкие окна, и тонкими, яркими полосками подсвечивающий кружащуюся повсюду пыль. Чарли тоже попала в одну из таких полосок, и я заметила, как посветлела коричневая радужка ее глаза (второй был в тени), заметила смешные светлые волоски у нее на носу, щеках и ушах. Ее мягкие губы – о, я знала, что они мягкие! – шептали заветные слова: Чарли молилась. Она вытащила из кармана небольшой кожаный молитвослов, обложка которого немного потрепалась от частого использования, открыла его на нужной странице и начала читать вслед за пастором. Я знала, что за нами наблюдают, поэтому не могла любоваться Чарли в открытую. Я кидала на нее взгляды украдкой: на линию ее подбородка, на ее длинную, белую шею. В форменной одежде она, казалось бы, терялась, сливаясь с массой других таких же девушек, сидящих по обе стороны от нас. Но не для меня. Я помнила ее белую рубашку, расстегнутую почти до середины груди, ее штаны и ботинки – тот костюм, в котором я увидела ее тогда в поезде. Я знала индивидуальность Чарли, как будто мы были знакомы уже несколько лет. Мне было хорошо с ней, но я не могла бы сказать, что это была любовь или даже влюбленность. Это было влечение другого рода. Я заерзала на месте. Я не знала, дают ли Чарли суппресанты – то есть, выписаны ли ей подавляющие сексуального желания. Возможно, всё, что она теперь хочет – это молиться богу и соблюдать Правила «Лесной Сказки». И что тогда делать мне, я не знала. Я задержала дыхание, переведя взгляд с Чарли на пастора. Он начал свою проповедь, а я, чтобы отвлечься, начала рассматривать его одеяние, старческие шишковатые пальцы, седые волосы на голове и в ушах. Что я здесь делаю? Лучше бы пошла проверять куриные гнезда на наличие яиц. Служба утомила меня, и я была искренне рада, когда заунывное действо завершилось. Я резко поднялась на ноги и направилась было к проходу, но Чарли дернула меня за руку, и я с недоумением повернулась к ней. - Мы остаемся. - Что? - Мы остаемся помочь убраться после службы. - Какого...? С чего бы это? А озеро? Мы разве не пойдем на озеро? - Почему ты мне не доверяешь, Мэдлайн? - Я тебе доверяю, Чарли. - Тогда заткнись и давай-ка побыстрее приниматься за работу. Мы дождались, пока все свалят из часовенки, получили краткие указания от одной из монахинь-надзирательниц насчет того, что должно быть вымыто и вычищено, и разбрелись по разным концам помещения, потому что получили разные задания. - Надеюсь, Чарли, что ты задумала что-то нечто экстраординарное, иначе ты пожалеешь об этом! - процедила я сквозь зубы себе под нос, подметая каменный пол и поднимая с каждым разом все больше пыли вокруг себя. Чарли работала так же, как и молилась: с усердием и полной отдачей. Глядя, как она тщательно вытирает от пыли лавки, окна и подоконники, я на несколько мгновений замерла на месте и не смогла удержаться от недоуменного возгласа. - Ты чего? - повернулась ко мне Чарли, – Продолжай, Мэдди. Раньше закончишь – раньше освободишься. - Что за рвение к физическому труду после целой недели коллективных работ, Чарли? - Вообще-то моя часть оздоровления не связана с физнагрузкой. Я помогаю матушке-настоятельнице в монастыре и нашему доктору здесь. - Ты ездишь в монастырь? - удивилась я. - Каждое утро, - кивнула Чарли, – Я провожу с ней время до обеда. - И что ты там делаешь? - В основном перепечатываю ее рукописи. - О чем они? - Богословские труды о воспитании молодежи, усмирении души, советы и идеи по ведению хозяйства внутри монастыря. Ты бы умерла от скуки. - А доктору ты как помогаешь? - С переводом французской медицинской литературы и некоторых книг на английском. Он сам немец по происхождению, и иногда ему требуется знаток специальной терминологии. А я изучала кое-что в университете. Ты будешь работать, Мэдлайн? - Ты изучала медицину? - спросила я, делая несколько размашистых движений метлой. Мне теперь хотелось побыстрее все закончить и побольше узнать о жизни Чарли до Санатория. - Психологию. До медицины так и не дошло... - Чарли закончила протирать последнее окно и распахнула створку для проветривания, - Если ты закончила, я принесу воды и тряпки. Полы надо помыть. - Я почти, - заторопилась я. - Я успею, пока тебя не будет. Чарли вернулась через пару минут с ведром воды в одной руке и шваброй в другой. - Всего одна швабра. Повезло тебе. - Но у тебя, конечно же, для меня припасена другая грязная работенка. - Да. Вычисти-ка стены. - Это уже слишком, Чарли! Я-то занимаюсь далеко не умственным трудом и не страдаю от застоя мышц. - Хотя бы сделай вид, Мэдди. Не хочу, чтобы одна из сестер увидела, что мы тут просто трепемся. Так что хотя бы притворись, что работаешь, пока я мою пол. Хорошо? - Договорились. В общей корзине с хозяйственными принадлежностями я нашла жесткую щетку и стала водить ею по стенам. - Что случилось в университете? Почему тебя выгнали? - У меня была интрижка с одной из преподавательниц. Мать узнала, приехала и забрала меня. Но сначала узнали все остальные. Она до последнего оставалась в неведении. Очень была на меня зла, - усмехнулась Чарли. - У вас с ней, я заметила, отношения не очень доверительные. - Не то слово. Мы очень разные люди, диаметрально противоположные по характеру. И мы с ней никогда не были близки. Она общается со мной просто потому что так надо. Плюс, сами методы и способы ее общения - ...устаревшие, – здес Чарли поморщилась и замолчала на какое-то время, усиленно водя шваброй по полу. Я, присев на корточки у стены, снова была очарована представшей передо мной картиной: Чарли, с закатанными выше локтей рукавами, чересчур серьезная, со сдвинутыми бровями, глазами следящая за половой тряпкой, попадала в полоски света, пронизывающие часовенку. И вдруг она совершенно изменилась. Лоб ее разгладился, улыбка растянула губы, и Чарли, склонившись и уперев обе руки в деревянную ручку швабры, побежала от одной стены к другой, по пути изображая звуки, похожие на шум мотора машины. - Надоело! Мыть полы – та еще скукота, оказывается! – громко объяснила она, повернув голову в мою сторону. Она добежала до стены, развернулась и понеслась точно так же в обратную сторону. Я наблюдала за ней с радостным удивлением. Чарли закончила возить тряпку по полу за пару минут, выжала ее в ведро, забрала у меня щетку и отнесла все принадлежности в специальную каморку, где они хранились. - То есть, мы точно не идем на озеро? – спросила я, следуя за Чарли к выходу из часовенки. - Нет. Мы остаемся в здании. Мы прошли в основную часть дома, мимо гостиной, к коридору, где была та дверь на лестничную клетку, куда мы ушли в первый вечер после приезда. Поэтому я не удивилась, когда Чарли снова толкнула ту же дверь и быстро пошла по ступенькам наверх. После второго этажа я вцепилась ей в руках и зашептала: - Что ты делаешь? Там же покои Маркизы! - Она уехала, – спокойно ответила Чарли, не сбавляя ход. - Точно? - Точно. Сегодня привезут ее собак, и она лично будет встречать поезд на станции. Но единственный поезд приходит вечером – мы на нем тогда приехали, помнишь? Она уехала рано утром, потому что хотела попасть на мессу в монастырь, а потом поехать по делам в город. - Откуда ты знаешь? - Она сама мне сказала. Ты забыла, что я ее дочь? - Я не хочу...Чарли, я не хочу заниматься незаконным проникновением в ее жилище!.. - Мы идем не к ней в комнату, дурочка. Я нашла кое-что получше. Но нам надо пройти через жилой этаж. Не бойся, в это время здесь никого нет. Я сглотнула и осторожно последовала за Чарли. Она толкнула дверь на этаж, и мы ступили своими тряпочными кедами на мягкий, заглушающий шаги ковер. Чарли двинулась направо, и, дойдя до поворота в соседний коридор, дернула ручку узкой двери и вышла на очередной лестничный пролет. Лестница наверх была узкая и темная. Чарли ступила на первую ступеньку, которая заскрипела у нее под ногами. Она пулей взметнулась наверх, протянула руки над головой и толкнула потолок. Квадратный проем поднялся, и она поманила меня за собой, поднимаясь выше – на чердак. - И давно ты разведала это место? - улыбнулась я, когда Чарли закрыла проем, и мы оказались стоящие лицом друг к другу в помещении чердака с покатой крышей. Пространство было большое, и мои глаза невольно устремились к огромному окну в стене, откуда проникал яркий свет, озаряя непритязательную обстановку: старый длинный матрас под окном, ящики с какими-то журналами, стоящие в беспорядке то тут, то там, старые газеты повсюду и какой-то не имеющий ценности хлам по углам. - Только вчера. Но я его уже обустроила, - широко улыбнулась мне Чарли, показывая на матрас. - Прелестно. - Не это я хотела показать тебе, привереда. Пойдем. Она взяла меня за руку и потащила к окну. И, когда она распахнула обе его створки, у меня захватило дух. Вид был волшебный! Верхушки сосен кудрявились, и то одна, то другая были выше подружек. А впереди деревья расступались, редели и совсем исчезали, и на широкой опушке с уже желтеющей травой было видно озеро: темно-синее, рябое, отражающее белые облачка, лениво плывущие по небу. В ноздри мне ударил запах хвои, ветер донес пение какой-то птицы, и я почувствовала странную эйфорию, то невыразимое ощущение свободы, которое дает ничем не ограниченный вид с высоты. Я не видела забора, окружавшего Санаторий. Мне казалось, что я могу выйти и пойти до озера, и дальше – в те леса за ним, и в те, что за этими, а потом потеряться за теми холмами, что поднимались на горизонте. Исчезнуть и раствориться в природе, слиться с ней, потому что я – ее часть, я едина с ней, и она примет меня такой, какая я есть. - Нравится? - тихо спросила Чарли через несколько минут, когда она уже устала смотреть в окно, а я никак не могла оторвать взгляд от маленьких, копошащихся в воде у берега озера фигурок. - Не знаю, – пролепетала я с придыханием. - Не знаешь? - Не знаю, хотела ли бы я все-таки оказаться там с ними. Мне кажется, я пропускаю что-то приятное, что-то, что отличается от рутины, в которой мы тут все живем. - Я тебе сейчас покажу, Мэдди, что отличается от этой твоей рутины, – перебила меня Чарли с дрожью обиды в голосе. Она повела меня на матрас. Кожу обдувал ветерок. Матрас был устлан газетами - ничего более чистого, видимо, Чарли не нашла, и они противно шелестели под нашими телами, отзываясь на каждое движение. Здесь, на чердаке, воздух был теплее, чем во все доме - согретый жарким летним солнцем, он еще не успел остыть. На спине у меня выступила испарина, и я видела капельки пота на лбу Чарли, лежащей передо мной. Она осталась в майке, но газеты липли к ее голым плечам, словно оборачивая ее, обнимая, как обнимали ее мои руки. Ее губы всосали горячую влагу с моих губ, язык проник внутрь самого сокровенного, и я была перед ней открыта, словно бы не только телом, но и разумом тоже. Я бы рассказала любые секреты, если бы она сейчас остановилась и потребовала рассказать их взамен продолжения. Я тоже хотела узнать самое сокровенное Чарли, я жаждала ее, жаждала ее всю, хотела зарыться в нее лицом, хотела наслаждаться ею так же, как она наслаждалась мной. Я хотела, чтобы мы познавали тайны друг друга одновременно, и требование мое было тут же удовлетворено. И, пока я любила Чарли, ощущая на языке палитру вкусов, я думала о том, что не смогла бы быть лишенной этого. Не смогла бы отказаться от возможности любить женщину. Не смогла бы притворяться, чего бы мне это ни стоило. Секс с женщиной был тем, без чего я не смогла бы жить. Это было выражение моей сущности. Сама моя сущность. Лишись я этого, и я лишилась бы части себя. И не просто какой-то там части, а основополагающей. Я не была бы полноценной. Я хотела думать дальше, хотела рассуждать, но не была в нужной для этого кондиции. То, что я чувствовала, вытеснило из головы все мысли, распространяя эйфорию, которая, словно круги по воде, расширялась в моем теле, пока не взорвалась, вознося меня ввысь и тут же возвращая на землю. Я откинулась назад и почувствовала, как макушку стало греть солнце, выглядывающее из окна. Его лучи золотили локоны Чарли, которая лежала рядом на боку, приподнявшись на локте, и наблюдала за мной с легкой улыбкой. - Знала бы мамаша! - ухмыльнулась она. Мои щеки вспыхнули. Вот именно - знала бы Маркиза! Я же обещала ей, что мы с Чарли будем подругами, и только! Почему я не могу себя контролировать? - Чарли, я... Между нами больше не должно такого повторяться. Я пообещала ей, что мы будем просто друзьями. - Глупости! Мы итак дружим, разве нет? - Дружим, конечно. Но она попросила меня научить тебя обычной женской дружбе. Платонической. - Взамен чего? - Отсутствия всякого лечения, – тихо, пристыженно ответила я. - Хорошая сделка. - Ты можешь спать с другими. А со мной просто дружить. - Я не хочу спать с другими! Где гарантии, что они не расскажут ей? - А откуда ты знаешь, что я не расскажу? - Из-за вашей сделки. Получается, ты бы ее нарушила, если бы рассказала. Поэтому я и трахнула тебя в первый же вечер. - Что? – ахнула я. - А ты что думала? Что я в тебя влюбилась? - Но в поезде... - А что в поезде? Это была игра, разве нет? Что тебя не устраивает, Мэдди? - Нет, ты права. Меня всё устраивает. - Поэтому перестань себя корить. Мы хорошо проводим время. Мамаше не обязательно знать про это. И потом. Тебе же самой это нравится, так? - Да. - А ты-то что предполагала делать, отказавшись от меня? Уже нашла мне замену, что ли? - Я еще не думала об этом. - А ты подумай, Мэдди. Мне кажется, у нас с тобой взаимовыгодное сотрудничество. Она поцеловала меня в углубление между переносицей и щекой. Я дернулась. Миллион воспоминаний восстали из моего подсознания, обрушившись на мою память волной всевозможных событий и мыслей. Я глотала воздух, пытаясь выбраться из этой пучины, накрывшей было меня с головой. Чарли увидела борьбу, отразившуюся в моих глазах. - Что такое? Она всего лишь повторила то движение, которое делала другая. Я почти стала забывать его. Но смогла бы ли я когда-нибудь забыть? - Чарли, ты когда-нибудь любила? - Что за вопрос? Конечно. - Как давно? - Почему ты спрашиваешь? - Мне кажется, любовь не имеет сроков давности. Я хочу услышать мнение других. Только ли мне так тяжело? Только ли я несу этот груз в сердце и буду нести всю жизнь? И как чувствуют другие? От чего зависит сила любви? И есть ли вообще градации у этого чувства? Можно ли это контролировать? Возможно ли любить чуть-чуть, не распаляясь? - Я думаю, у нас у всех истории похожи... - Расскажи мне свою. Чарли улыбнулась: - Это долго. - У нас есть время, пока девушки не вернутся с купания. - Мне нужно будет начать очень издалека. - Вот и начни. Я буду слушать. История Чарли начиналась с ее беззаботного детства во Франции, где она жила в богатстве и роскоши в замке своего отца в Клермон-Ферране. Родители состояли в браке, но вместе не жили с тех пор, как она была еще очень маленькой. Свою мать Чарли видела очень редко – та жила в Англии и навещала ее только по праздникам. Чарли была единственным ребенком и законным наследником своего отца-маркиза. У отца был еще один внебрачный ребенок, мальчик, сын одной женщины из обслуги замка, но он был незаконнорожденным, и отец, хоть и очень любил его, не мог дать ему тех привилегий, которыми была наделена Чарли. Вдобавок к привилегиям очень богатого ребенка, она обладала, как ей казалось до одного случая, двумя самыми важными составляющими человеческой жизни: наличием друзей и свободой. Но чтобы рассказать мне сам случай, Чарли пришлось упомянуть и предисловие. Все было как в книжках: старший брат ее матери был женат на сестре ее отца, и у ее дяди и тети было четверо сыновей и одна дочка – ровесница Чарли. Брат ее матери был не настолько богат, как Клермон-Ферраны: тот брак состоялся по большой любви и без всякого расчета. Чарли объяснила, что ее отец изначально невзлюбил мужа своей сестры, и поэтому отношения между всеми четверыми потихоньку стали напряженными. Однако детей во взрослые дела не впутывали, и кузены и кузина Чарли часто гостили в родовом замке Клермон-Ферранов. Чарли обожала всех пятерых. С мальчишками она соревновалась в верховой езде, фехтовании и плавании, а у Элоди – так звали кузену – она училась женственности. Чарли нередко дивилась, насколько Элоди была другой, нежели она сама, девочкой: Элоди боялась лягушек и мышей, ходила в платьицах и ухаживала за своими шикарными темно-русыми волосами, укладывая их в замысловатые прически, вплетая туда ленты, надевая на голову шляпки. Светлые, непослушные локоны Чарли летом выгорали на солнце, а ее постоянная прическа заключалась в том, что она коротко остригала их, когда они становились настолько длинными, что касались плеч. Элоди любила кудряшки Чарли, она любила всю Чарли, так же, как она любила своих братьев, своих родителей, свою собачку и маленькую пони, которую подарил ей дядюшка. Элоди была добрая, нежная девочка. Куклы, игры в дочки-матери, рисование и танцы занимали ее время, пока она была маленькая. Поначалу Чарли играла с ней – это было тогда, когда ее гувернантка еще имела над ней власть. Вырастая, Чарли больше времени проводила с братьями и чувствовала себя ближе к ним и их занятиям, чем к интересам Элоди. Были у них и общие увлечения, да и братья любили свою сестру, так что Элоди, занимаясь своими делами, всегда была в курсе дел всех четверых. Чарли обожала своих двоюродных братьев и сестру, и была до безумия счастлива, когда те посещали замок на школьных каникулах. Так счастливо и самозабвенно жила Чарли вплоть до своего шестнадцатилетия. По случаю дня рождения единственной дочери отец-маркиз устраивал огромное торжество, и вся семья должна была собраться вместе: ее мать приезжала из Англии, ее тетя и дядя были допущены ко двору, ее кузены и кузина должны были приехать из своих частных школ и колледжей. Разбалованной Чарли, всегда любившей внимание, было лестно, что все вокруг было устроено для нее, и она весь день наслаждалась этой гармонией, которая, казалось бы, царила в замке: все кругом улыбались, были друг с другом приветливыми и веселыми. День рождения был с фокусниками и гимнастами, с живым оркестром и танцплощадкой у большого бронзового фонтана во дворе, с подарками, шоколадным тортом, шампанским и фейерверками. Чарли очень хорошо его запомнила, и, рассказывая мне о нем, назвала тот день «волшебным». Элоди, которую она не видела почти два года, из подростка превратилась в красивую юную девушку – возраста такого же, как Чарли, внешне она выглядела гораздо женственней и привлекательней. Но Чарли, в другой раз позавидовашая бы тому, что у ее кузины есть что-то, чего нет у нее, в этот раз испытала иное чувство, совершенно для нее новое. Это чувство, стремительно заполняющее ее пустующую от отсутствия ласки грудь, стремительно развивалось и распаляло ее. Они с Элоди провели вместе почти всё время. Сначала вспоминали детские шалости, смеясь, пока у обеих не выступили слезы на глазах, потом катались на лошадях и обсуждали текущую учебу и предпочтения. Сердце Чарли прыгало в груди каждый раз, когда Элоди смотрела на нее. В ее глазах Чарли видела какую-то зарождающуюся тайну, непонятную ей женственность и нежность, влекущую ее к этим длинным шелковистым волосам, этим румяным щекам и полным губам. Поздно вечером, когда стемнело, они пошли смотреть салют в раскинутый перед замком огромный парк. Зачарованно глядя на разрывающиеся в небе разноцветные искры, Чарли почувствовала, как теплая рука Элоди обняла ее за талию, а на плечо легла голова. - Как мне хорошо с тобой, Чарли! – сказала тогда Элоди, – Я уж и позабыла, как люблю тебя, как люблю проводить с тобой время! - Я тоже люблю тебя, Элоди, – горячо поддержала ее Чарли, – И никогда не позабуду о том, как люблю. И, в порыве охватившего ее возбуждения, Чарли осторожно поцеловала белый лоб своей кузины. А Элоди рассмеялась. Чарли тогда не поняла, что означал ее смех – она подумала, что Элоди выразила таким образом ту же непонятную радость, что была скрыта сейчас в ней самой. Они вернулись в замок, держась за руки, улыбаясь друг другу, будто делили теперь какой-то секрет. В ту ночь Чарли долго не могла уснуть, ворочаясь в кровати. Она всё вспоминала Элоди: ее нежные пальцы, сцепившиеся с ее пальцами, очертания ее ушей, изгиб губ. Она изнывала от желания снова увидеть Элоди, услышать ее голос, прикоснуться к ее руке. Мысли ее заходили и дальше простых прикосновений, но она останавливала свое воображение, не понимая, почему оно так явно подсказывает ей искомый исход событий: поцелуй не в лоб, а в губы, прикосновение не к руке, а к шее и к талии. Мысли волновали и тело, и жар разливался изнутри, пока не стал тихонько вытекать наружу. Измученная, Чарли прикоснулась к себе руками, и после нескольких минут ласк ее тело напряглось и затихло. Она начала было стыдливо рассуждать о том, что только что произошло, но расслабленность туманила взор, и, наконец-то испытав облегчение, Чарли заснула тревожным сном. Проснулась она от громкого шепота своей матери, пытавшейся разбудить ее. Чарли, редко видевшая мать, уж тем более не привыкла к такому ее состоянию: Маркиза была чем-то сильно взволнована. Убедившись, что дочь проснулась, она стала быстро ходить по комнате, отодвигая все ящики и открывая шкафы. Она сказала, чтобы Чарли срочно одевалась и собирала свои вещи, потому что шофер уже ждет внизу, и через десять минут они должны уехать. - Я не знаю, что произошло между ними, она так и не ответила ни на один из моих вопросов ни тогда, ни когда-либо после, – говорила Чарли, глядя куда-то вдаль, – В то утро я покинула своего отца, даже не попрощавшись с ним. Я никогда больше его не видела и не бывала в Клермон-Ферране. Вскоре мне сообщили, что они подписали бумаги на развод, и таким образом окончательно поставили точку в своих итак шатких отношениях. Папа никаких встречных исков не подавал и не требовал ни полной, ни даже совместной опеки. Я не знаю, чем она пригрозила ему, я не понимаю, что могло заставить его даже не пытаться вернуть меня. Свою единственную любимую дочь. Я не могу простить ему то, что он не боролся за меня. Но тогда, в моей спальне, мать не слушала меня, когда я говорила ей, что не желаю ехать с ней, что хочу быть с папой. Поэтому я зашла с другой стороны, стараясь, возможно, специально, шокировать ее. Я сказала, что хочу быть с Элоди. Хочу жениться на ней. Мать тогда уставилась на меня, как на сумасшедшую, а потом рассмеялась и сказала, чтобы я перестала молоть чепуху. Такое презрение выплюнуто было с этими ее грубыми, холодными словами, что я, словно подзадоренная, выкрикнула: «Я люблю ее!». «Ты не можешь любить ее, Шарлотта. Она твоя кузина, и она – девочка. Это неправильно. Так нельзя». «Кто сказал, что это неправильно? Я хочу любить ее, и я буду!» – бросила я. «Моя дочь не будет заниматься этими глупостями!» - ответ прилетел вместе с пощечиной. Мне не было больно, но я была шокирована, ведь отец меня никогда не бил. Я испугалась ее и почему-то послушалась. Не выбежала из спальни, не подняла всех криком, как собиралась. Я послушалась, потому что, ударив меня, она сама испугалась и начала плакать. Я не знала, как успокоить ее, я никогда прежде не видела ее такой. Что-то во мне дрогнуло. Она сквозь слезы повторила свой приказ собираться, и я поспешила одеться и уложить в чемодан необходимые мне вещи. Мы уехали в Англию. Через два года я достигла совершеннолетия, и была, по идее, избавлена от материнского опекунства. К тому времени я решила, что смогу легко вернуться во Францию, где найду Элоди и заберу ее с собой. Куда – не важно. Я была убеждена, что и она хочет того же. А потом я совершенно случайно столкнулась на улице с одним из ее братьев, который рассказал мне, что Элоди вышла замуж и ждет ребенка. Оказалось, брак ее был устроен уже давно, в те шестнадцать она уже была помолвлена со своего же согласия. Своего мужа она любила и была с ним счастлива – так сказал мне кузен. Мне понадобилось несколько месяцев, чтобы вся та информация, которую он восторженно вылил на меня, уложилась у меня в голове правильно. Я была настолько ошеломлена всем услышанным, настолько подавлена возникшими сложностями, настолько унижена постоянной радостью моей матери за свою племянницу и ее ребенка, что просто сдалась. Я до сих пор не понимаю, отпустила ли я ее потому, что любила, или потому, что нет... Я задумалась над словами Чарли, и мое сердце сжалось от тоски. Я знала, что я, в свою очередь, никогда не смогу до конца отпустить. Только-только зарубцевавшаяся на сердце рана от невольных воспоминаний – мысленных прикосновений – затревожилась, запульсировала и стала кровоточить. Я поймала на себе удивленный взгляд Чарли и поняла, что выражение моего лица изменилось. - А кого отпустила ты? - тихо спросила Чарли. - Разве ты уже рассказала свою историю до конца? - я не чувствовала, что смогу рассказать сейчас Чарли о себе, не разрыдавшись до истерики. - Почти... Мать, обнадеженная моей удрученной задумчивостью, властвовала над моей судьбой, пытаясь устроить и мой брак. Я со всем рвением вступила в эту борьбу, понимая, что должна здесь победить. В итоге хитростью и обманом мне удалось убедить мамашу, что я готова вернуться к обсуждению возможности брака только после продолжения обучения. И я была устроена в университет. Я была опьянена свободой, которую дал мне переезд в университетский кампус. Жизнь была новая, интересная, головокружительная. Я по-настоящему заинтересовалась учебой, которая стала отнимать много времени. Через год мне удалось узнать, что одна из преподавательниц питает слабость к лицам своего пола. У нас завязался романчик. Когда мать это обнаружила, то выставила ту женщину на посмешище. А она только-только добилась успехов на своем поприще, добилась того, чтобы с ней считались...После того скандала ей теперь не устроиться на работу. А я ничего не могла сделать. Моя судьба была предрешена – после отчисления мне надлежало провести принудительный курс лечения в санатории «Лесная Сказка». Я была названа недееспособной, отсталой, неполноценной, не могущей за себя постоять. Мать сделала все необходимые бумаги и снова стала моей опекуншей. От ее слова зависит, что напишут врачи по итогам моего здесь пребывания. От ее слов зависит, будут ли меня когда-нибудь снова считать нормальной, адекватной. Я молчала, обдумывая историю Чарли, снова и снова представляя в своем воображении картинки последнего рассказанного ею события – романа с преподавательницей. Я не хотела ничего комментировать, да и этого не нужно было. - Ты похожа не нее, - мягко сказала Чарли, прервав мои мысли. - На кого? - удивилась я. - На Элоди. Теперь-то я поняла, почему ты мне приглянулась. - Правда? - Да. У нее такие же зелено-серые глаза. И веснушки. Волосы у нее, правда, заметно светлее, чем твои темно-каштановые. - Много у кого есть веснушки и зеленые глаза. - Не только это. Ты улыбаешься как она, и жмуришь глаза от солнца точно так же. Я не знаю точно, что еще...но что-то неуловимое есть в мимике твоего лица, что напоминает мне о ней... особенно в лучах закатного солнца... Снизу донеслись голоса, и я поняла, что девушки вернулись с озера и подходят к особняку. Мы с Чарли быстро натянули униформу и тихонько спустились с чердака. Пробежали на цыпочках по коридору третьего этажа и спокойно выдохнули только на лестничном пролете. - Я все жду, а ты все молчишь, – с улыбкой напомнила Чарли. - В другой раз, хорошо? Я расскажу в другой раз. - А когда будет этот другой раз? - Зависит от тебя, – сказала я, и мы пошли в общую спальню, сливаясь с потоком остальных девушек.